Обряды Всешутейшего собора пародировали самые интимные стороны церковной жизни. Например, высмеивалось шествие на осляти — церковный обряд, проводившийся на Красной площади в Вербное воскресенье, когда царь торжественно вел под узды лошадь («ослятю»), на которой сидел патриарх. Пышная церковная процессия следовала от Храма Василия Блаженного через Спасские ворота до Успенского собора — тем самым повторялся вход Господень в Иерусалим, Москва становилась Новым Иерусалимом, а патриарх уподоблялся Мелхиседеку, «царю и первосвященнику иерусалимскому». У Петра патриарх и члены собора сначала пьянствовали в Немецкой слободе, а потом разъезжали по московским улицам в санях, запряженных свиньями и медведями (что изображено на замечательной акварели Василия Сурикова). Патриарх носил матерный титул. Его избирал конклав, в котором сам Петр выступал «протодьяконом Пахомом» (у Пахома была матерная фамилия), а избирательные записки в форме яиц выдавались «княгиней-игуменьей», «всегда пьяной госпожой Ржевской», которую нужно было целовать в груди.

В 1721 году одного из таких патриархов решили женить на вдове. Что происходило дальше, без стеснения описывает любивший смаковать интимные подробности польский историк Казимир Валишевский. «Устраивается постель в пирамиде, воздвигнутой перед Сенатом в память счастливой битвы со шведами. Нет пощады даже победе, крови, пролитой на защиту отечества, собственной славе! Молодых укладывают, напоив их мертвецки пьяными, и заставляют их пить еще из стаканов, одна форма которых — оскорбление для нравственности; потом через отверстия, устроенные в стенах пирамиды, толпе дают насладиться зрелищем, каким, говорят, любовался Людовик XV на свадьбах своих детей»[52].

Неожиданную реакцию на процессии Всешутейшего собора можно увидеть в народном искусстве. На первом этаже Русского музея экспонируется резная богородская игрушка начала XX века под названием «Как мыши кота хоронили». Сюжет хорошо известен: во время похорон кот оживает, принеся много бед мышиному роду. Игрушка восходит к одноименному лубку, который пользовался бешеной популярностью на протяжении XVIII и XIX веков. Сюжету похорон кота мышами посвятили стихи Жуковский и Заболоцкий, а «Союзмультфильм» в 1990 году снял мультфильм, где хоронят то ли кота, то ли генсека.

^{«Как мыши кота хоронили». Русский лубок, 1725 г.}

^{Wikimedia Commons}

На лубке умерший кот лежит на дровнях, мыши пляшут, поют и играют на музыкальных инструментах. Над изображением кота помещена надпись «Кот казанский, ум астраханский, разум сибирский». Эта надпись как будто намекает на царский титул («царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский»). Еще в XIX веке крупнейший коллекционер и исследователь печатной графики Дмитрий Александрович Ровинский считал, что этот лубок есть своего рода обвинительный акт императору Петру со стороны старообрядцев. Ровинский сопоставил лубочную процессию мышей с гравюрами, изображающими императорский погребальный ритуал, в основу которого были положены похороны Петра Великого. Он также обратил внимание на клички кошек и на подписи к гравюре:

Ровинский пишет: «Петр I скончался в четверг серого зимнего месяца — января, с пятого часа на шестой (в первой четверти 6-го) или, как сказано на картинке, в шестопятое число. Кроме того, мы знаем, что в первый раз в России музыка была допущена на похоронах Лефорта в 1698 году, что на похоронах Петра тоже была музыка и что тело его было перевезено на погребальных санях на восьми лошадях… Державный покойник наш — не кто иной, как славный протодьякон Всешутейшего и всепьянейшего собора Пахом Михайлов, а сама процессия его погребения представляет пародию на шутовские церемонии, которые устраивались Петром на разные случаи с целью сладко поесть, попить и повеселиться. Не он ли приходился лютым зверем и крокодилом, как его называют раскольники, и Охтенке, насильно перевезенной из родного края на питерское болото, и бедному Гренке с Дона, и Шушере из Шлюшина, которых он переводил, переселял, обкладывал разными тяжелыми работами и повинностями?»[53] Упомянутые в лубке лапти относятся к эпизоду, когда Петр отправил к финнам-ингерманландцам лучших мастеров-лапотников из Казани и Нижнего Новгорода, чтобы те под надзором местных пасторов научили финнов плести лапти по русскому обычаю (кстати, это предание выставляет Петра культуртрегером).

^{«Кот Казанский». Русский лубок, XVIII в.}

^{Wikimedia Commons}

Похоронный лубок дал жизнь известному изображению «казанского кота», в котором видят портретное сходство с Петром, ведь император носил усы и сурово расправлялся с врагами. Согласно музейной легенде, эрмитажные коты — потомки казанских котов, присланных в Зимний дворец императрицей Елизаветой Петровной. Большеголовые «казанцы» слыли непревзойденными крысоловами. Правда, в указе Елизаветы Петровны коты должны быть «кладеные», то есть кастрированные. Но секта скопцов тут ни при чем.

Имевший широкое хождение миф о Петре I как Антихристе должен был бы смоделировать мифологию Петербурга как проклятого города или Вавилона — этого, однако, не произошло, и даже старообрядческий фольклор не удостаивает Петербург такой чести. «Родовое проклятие Петербурга» и «город на костях» — это, скорее, литературное явление, причем речь идет о рафинированной историософской литературе, опирающейся на такие сравнительно малоизвестные тексты, как документы петровской Тайной канцелярии. Вместе с тем, как отмечает исследователь народной религиозной мифологии А. А. Панченко, Петербург лишен сакрального пространства в привычном для народного сознания понимании. «Число традиционных для народного православия священных ландшафтных объектов в Петербурге сравнительно с другими русскими городами ничтожно: одна гробница местночтимого святого-покровителя (часовня Ксении Блаженной на Смоленском кладбище) и одно место чудесного явления иконы (часовня Параскевы Пятницы на Пороховых)», — отмечает исследователь. Религиозному сознанию как будто не за что зацепиться в Петербурге: для него «это город не чудес, а тайн»[54], город не христианской мистерии, а языческой мистики. Вопиющая сакральная пустота Петербурга — это феномен, который осмысляется в ключевом для петербургской мифологии тексте — в петербургских повестях Гоголя. Они интересны еще и тем, что наглядно показывают механику создания городского мифа.