– Так вы лягайте и ждите тех партизанив. Они придут, а вы туточки!

Остап с азартом принялся укладывать детей вдоль дороги. Он словно бы играл в какую‐то забавную, одному ему ведомую игру.

– Во-во! Валетом и очами в землю. Во!

Дети послушно выполняли его команду.

Полицай, закончив раскладывать детей, призывно замахал водителям танков, заставляя их ехать вперёд, ехать по выложенному им узору, ехать по живым. Грохот ревущих танков заглушил детские крики.

Женя, сидя в кустах, закрыла ладошками свои крохотные ушки и шептала, как скороговорку:

– Покровительница! Видишь мою беду, видишь мою скорбь; помоги мне!

В землянке было темно и прохладно. На топчане, застеленном тулупом, лежали Михаил и Матрёна.

– Миш, ты не спишь? – Матрёна шептала мужу в самое ухо.

– Нет.

– А что так? Рука болит?

– Да терпимо. Проходит рука. Медсестра сказала – можно уже и не бинтовать.

– Обманываешь.

– С чего это?

– С того, что я с Екатериной сегодня общалась. Она говорит – ранение серьёзное, наблюдения требует.

Михаил крепко обнял Матрёну и шутя поругал:

– Вот как, Матрёна, строить с тобой семейную жизнь? Ты же постоянно всё проверяешь да перепроверяешь.

– Это профессиональная привычка. Очень даже полезная.

– Очень полезная!

Михаил замолчал, попытался уснуть, но Матрёна снова заговорила:

– Миша! Заснул, что ли?

– Как тут уснёшь? Ты же тормошишь меня постоянно.

– А ты знаешь, что Никифор Захарович меня от связных дел отстранил?

Михаил, мгновенно окончательно проснувшись и широко открыв глаза, сел на постели.

– Это в честь чего это? Ты ни одного задания не провалила.

– Говорит: опасно. Вдруг узнают на улице? А вы дома конспиративную квартиру держали. Подпольщиков прятали. Секретаря райкома партии спасали.

– Ну, если разобраться… Так он прав.

– А я вот думаю, что он точно знает о том, что подполье кто‐то сдал. И на нас донос написан. Просто не стал рассказывать.

– Так спросила бы у него прямо. Чего гадать‐то?

– Тут спрашивай не спрашивай, если сказал, что как связник я уже не гожусь, значит, всё. А я бы ещё до осени могла спокойно сведения собирать. Пользу отряду приносить.

– Это да. Постой! А почему до осени?

– Да я давно сказать тебе собиралась…

Но сказать ей не дали. Негромкий, но настойчивый стук в дверь их землянки прервал Матрёну.

– Кто там? – тревожно спросила она.

За дверью был Седой.

– Да я это. Я, Седой. Батя срочно в штаб зовёт.

Матрёна, быстро поднявшись, начала торопливо одеваться.

Седой, приоткрыв дверь и посмотрев на лежащего в постели Михаила, смущаясь, добавил:

– Миха! Миха, это… А ты чего лежишь? Тебя тоже зовёт.

– Да что стряслось‐то? – вскочил с постели Михаил.

– Да долго рассказывать. Пошли! Вы же с Матрёной в Басино в школе работали?

– И что с того? – недоумевал Михаил.

– Да человека одного опознать надо. – Седой прятал глаза, и голос его непривычно дрожал.

Штабная землянка освещалась тусклым светом чадящей лампы. На скамейке сидела Женя, в руках у девочки была её тряпичная кукла. Грязная, в репейнике, как и её хозяйка, кукла всё ещё улыбалась своим нарисованным ртом.

Напротив девочки, на табурете, расположился командир партизанского отряда. Батя молча смотрел в одну точку – в тёмный угол землянки, поднять глаз на Женю он не смел.

Дверь в землянку со скрипом отворилась, и в неё вошли Матрёна и Михаил, за ними, опустив голову, шёл Седой. Едва свет коснулся их лиц, девочка произнесла:

– Здравствуйте, Матрёна Исаевна, здравствуйте, Михаил Архипович.

Матрёна ещё не видела, чей это тоненький голосок здоровается с ней, но ответила:

– Здрасьте.

Михаил подошёл к Жене вплотную и вгляделся в её перепачканное грязью, исцарапанное лицо.

– И вам доброй ночи. А ты кто такая будешь, что‐то я тебя не припомню.

– Я Женя Алехнович. Я раньше в Басино жила. А вы в школе учительствовали. У вас фамилия Вольские, вас там все знали.

– Женя Алехнович? А я тебя сразу и не признала. Ты как тут? – всплеснула руками Матрёна.

– А меня мамка к бабушке переправила, думала, от Смоленска подальше спокойнее будет. Говорили, что тут и немцев нету. А они тута есть.

– А в лес‐то ты как попала? Бабушка где твоя? – Матрёна уже почувствовала что‐то неладное, но в разговор вмешался командир.

– Погодите-ка с расспросами. Покличьте часового, пусть девочку до кухни отведут. Накормить её надо.

Седой взял Женю на руки и вышел из землянки.

Батя глубоко вздохнул, как будто в присутствии девочки не мог не то что говорить, но даже дышать.

– Присаживайтесь, товарищи. Я вас в ночи разбудил, но дело, как сами понимаете, безотлагательное. Дело, значит, так обстоит. Значит, так. Одна она осталась, остальные не дошли. Люди в отряд со всего района идут. Лютует немец. От бессилия и злобы лютует.

В землянку вернулся Седой.

– Никифор Захарович, приказ выполнен. Уже кормят на кухне девочку. Чай горячий. Чай и сухари… Кормят!

Батя кивнул.

– Слава Богу. Короче, Седой должен был встретить женщин и детей. До тридцати человек должно было быть. Но вот какая беда…

Командир отряда опустил голову. Седой, видя, что Батя не в силах поведать о случившемся, сам начал рассказ:

– Я должен был их встретить. Я. Должен был. Сижу в засаде, жду, пока они пройдут по дороге, а их нет и нет. Нет и нет. Часа через три понял, что не придут они. Сроки‐то все прошли. Но что‐то ёкнуло у меня. Дай, думаю, пройду вдоль просёлка. Иду, нет никого. А я нет чтобы повернуть взад, снова вперёд иду. Как толкает кто‐то. Иду. Иду. На душе неспокойно, выть прям хочется. Далече прошёл. А потом глядь. – Седой замолчал. Он хмурился, выискивая подходящие слова. – Я и не понял, что это. А как понял, так, наверное, по новой поседел. Сначала‐то бабы пострелянные, а потом ребятёнки… Рядочками на дороге сложены. Короче, танками их подавили. Живых детей – под танки немецкие.

В ужасе от услышанного Матрёна схватилась за голову. Седой продолжал:

– У меня в голове помутилось всё. И главное, тишина такая… даже птицы смолкли. И и́здали шёпот. Вроде как молится кто. Я, грешным делом, подумал: всё, умом я от всего увиденного тронулся. Прислушался. Иду на молитву‐то. Смотрю: на земле куколка лежит матерчатая, а в кустах – девчушка. Я её, горемычную, в охапку – и в отряд. Глаза ей прикрыл, чтобы не видела она всего этого. Да, похоже, поняла она, как с детишками‐то обошлись.

Сорвав с головы шапку, Седой закрыл ею своё лицо.

На хуторе было тихо. Да и шуметь‐то было некому. Только староста, ёжась от утреннего морозца, задавал корм лошадям во дворе. Варвара подошла к низенькому забору его дома и тоненьким, заискивающим голосом обратилась:

– Доброе утро, господин староста.

Староста, завидев молоденькую соседку, расплылся в улыбке.

– Варварушка, какой я тебе господин староста. Пётр Семёнович, как и в прежние времена. Мы ж, чай, не чужие. Соседи как-никак.

– Как скажете, Пётр Семёнович.

– А ты куда, милая, в такую рань собралась‐то?

– Да вот решила до деревни дойти. Соли немного выменять.

– Ох! Вот ведь дожили! Соли и той нема. Это ты до вечера самого проходишь‐то. А немец‐то лютует. Ох, лютует. Ежели припозднишься, расстрел на месте. И разбираться не станут.

– Так я за этим к вам и зашла. По новым правилам без разрешения старосты место проживания покидать нельзя.

– Это верно. Верно говоришь, Варварушка. У немцев‐то на всё правило придумано. Ох и времена настали. Ты иди, иди, милая. Ежели чего, скажешь, что Пётр Семёнович разрешение дал. Беги быстрее, чтоб засветло обернуться.