– Мать мою не трожь! Чё вылупился?! – снова выкрикнул он.

Полицай ударил мальчика кулаком, бил сильно, наотмашь. Губа распухла и закровила, но Коля не чувствовал боли.

– Да ты и бьёшь‐то, как баба! Понятно, чего тебя в Красную армию не взяли!

Полицай, взбесившись, накинулся на Колю, но в ту же секунду откуда‐то с краю толпы отчаянный паренёк, воспользовавшись заварушкой, вскарабкался на столб забора, как кошка, и уже намеревался спрыгнуть вниз, на волю. Очередь из автомата не дала ему это сделать. Он замер, судорожно вцепившись руками в проволоку, затем, закатив глаза, упал на перрон. Бабы заголосили. Долговязый полицай, забыв о Коле, побежал к безжизненному телу и зачем‐то суетливо и отчаянно начал пинать его.

Штурмбаннфюрер не без удовольствия наблюдал за происходящим.

– Ну вот! Я же говорю: это животные. Их ничему не учит чужой опыт. Отдайте их в руки мясников и забудьте об этом, – весело заявил он Гауптманну.

Железные колёса вагонов взвизгнули тормозами. Состав снова был готов к погрузке.

На окраине деревни Зáкуп шёл бой.

Партизаны пришли в деревню ещё затемно, но каким‐то образом попались на глаза немцам, а может, кто‐то из местных, пытаясь выслужиться, сбегал в комендатуру. Так или иначе, но с первыми лучами солнца в Закуп прибыла и первая машина с карателями.

Фашисты не спешили. Прячась за хатами, они, не жалея патронов, обстреливали немногочисленную группу партизан.

Михаил, молодой пулемётчик, сидел на земле, привалившись к дереву. Пуля прошла навылет через левую руку, и теперь его пулемёт лежал рядом, на покрытой утренним инеем траве. Влага попадала на раскалённый ствол пулемёта, который ещё несколько секунд назад строчил в сторону фашистов, и воронёный ствол недовольно шипел, досадуя то ли на своего раненого пулемётчика, то ли на врагов, до которых он так и не достал своими пулями.

Матрёна, пригибаясь, подбежала к раненому и сразу же принялась перевязывать руку, оставив на потом все расспросы.

– Матрёна, а помнишь то платье? В красный горошек, которое ещё до войны тебе пошили. Как оно тебе идёт, – спокойно произнёс Михаил.

– А чего это ты про платье вспомнил?

– Так отрез на то платье тебе правление аккурат на Международный женский день дарило. Восьмое марта через три дня, вот и вспомнилось.

– Всё‐то ты помнишь, все числа в уме держишь!

– Так я же учитель математики и физики, мне положено. Не то что вы, учителя младших классов, – сами как дети. Ой! Не тяни так сильно!

– Как тебя угораздило? Чё ты вылез? У тебя вон какая позиция удобная.

– Не поверишь, любопытство подвело, хотел посчитать, сколько я этих гадов уложил. Ну вот одна пуля на излёте, видать, и достала.

– Посчитал?

– Не. Не успел.

Где‐то за деревьями раздался шорох, а затем показались трое бойцов из их отряда. Партизан по прозвищу Седой, старик, белый как лунь, с тревогой смотрел на Михаила.

– Вот незадача! Как же тебя зацепило‐то, Миха? – угрюмо качал он головой.

– Зацепило и зацепило, чё пристал?! – прервала его причитания Матрёна.

– Уходить надо. Парни, берите пулемёт. – Седой потянулся к Михаилу, чтобы помочь ему встать.

– А ну стоять! – Матрёна была настроена решительно. – Куда отходить будем? В деревню? Так они её пожгут, чтобы нас выкурить.

– Зачем в деревню? Мы по краю, по краю. Леском, леском, а там через болото, – начал оправдываться Седой.

Матрёна ещё раз оглядела руку Михаила. Повязка была ладной, кровь остановилась, девушку это порадовало.

– Ага! Вот на том болоте они нас нагонят и, как тех куликов, постреляют, – спокойно заявила она.

– И чё делать будем? – растерянно промямлил старик, глядя на Матрёну.

Остальные партизаны молча наблюдали за их диалогом, не вмешиваясь.

– Бой принимать!

– Нас – пятеро, их – не меньше взвода.

– Во-первых, уже меньше. Во-вторых, они тоже не знают, сколько нас. Вы давайте ползком обойдите их. Двое с правого фланга, двое с левого. С винтовкой управишься, Миша?

Миша кивнул.

– Управлюсь. А за пулемётом кто? – Он вопросительно оглядел бойцов.

Матрёна деловито достала из кармана круглые учительские очки и надела их, аккуратно заведя за уши крючки металлических дужек.

– Я за пулемётом буду. Как попрут, подпущу поближе. С первой же моей очередью начинайте, до этого ни-ни! – Слова Матрёны звучали как приказ, спорить с ней никто не решился.

Партизаны медленно расходились по флангам. Седой, поддерживая Михаила, краем глаза наблюдал, как Матрёна, устроившись за бугорком, прилаживается к пулемёту и регулирует прицел.

– Отчаянная у тебя, Мишка, баба, – шепнул он Михаилу.

– За то и ценю! – с усмешкой ответил тот.

На горизонте в утренней морозной дымке показались силуэты крадущихся фашистов с автоматами. Они сначала робко, а затем, обнаглев, в полный рост шли прямо на пулемёт, за которым лежала Матрёна. Сердце её бешено колотилось, но руки крепко держали оружие, и прицел не дрожал. Немцы, вероятно, полагали, что партизаны отступили к болоту, и, не опасаясь ответного огня, растянулись цепью, чтобы гнать их, как диких зверей, в западню.

Когда до автоматчиков осталось не более двадцати метров, Матрёна нажала на спусковой крючок. Очередь с пламенем вырвалась из ствола. Три фашиста упали как подкошенные, остальные, отстреливаясь, попятились назад, но винтовочные выстрелы слева и справа настигли и их. Ещё двое немцев завалились на землю, уцелевшие побежали прочь.

Матрёна перестала стрелять. Откинувшись на спину и сняв очки, заплакала. Когда поднялась, внезапно бросило в жар, голова закружилась, замутило. Девушка, борясь с подступившей тошнотой, прислонилась к ближайшему дереву, прижалась к нему лбом. Кора берёзы была холодной и душистой. Вспомнилось, как ещё совсем недавно они с учениками в эту пору собирали берёзовый сок. Совсем недавно, но ещё до войны. Да она и сама не так давно сидела за школьной партой, ведь ей всего двадцать два года.

– Драпанула немчура! Молодец, Матрёна! – заорал Седой.

Матрёна, моментально взяв себя в руки, с нарочито серьёзным видом убрала очки в карман, поспешно вытерла слёзы.

Поезд, размеренно отстукивая колёсами по рельсам, катился в сторону Германии. В вагоне было темно и душно. Коля с красным от напряжения лицом пилил доску стенки товарняка куском ножовки. Васька, тяжело дыша и шмыгая носом над самым его ухом, то и дело шёпотом клянчил:

– Коль, идёт? Давай я попилю.

Подросток, не отрываясь от своего занятия, также шёпотом отвечал:

– Не, не надо. Мозолей только насажаешь, я‐то уже приноровился.

Откуда‐то из темноты вагона другие дети комментировали их действия то ли с завистью, то ли с опаской:

– Не возьмёт твоя железка доску. До самой Германии пилить будешь.

Вася резко оборвал их:

– Не каркай! Сидишь и сиди! Под руку только вякают, мешают.

Коля, не переставая пилить, шепнул брату:

– Не обращай ты внимания на них. Малахольные они: их, как стадо, в вагон грузят, а они мычат да едут.

Но малахольные не унимались:

– А сам‐то чего не сбёг? Вона, с нами едешь тоже.

– Случая подходящего не было, – буркнул Коля.

– Коль, дай попилю. Ты ж притомился уже. – Вася настойчиво требовал ножовку.

– Да погодь, тут немного уже осталось. Я сам доделаю, – заметно нервничал Коля.

Обломок пилки едва слышно поскрёбывал деревяшку, словно мышь грызла сухарь где‐то за стеной. Паровозный сигнал резко и громко рявкнул, перепугав всех. Ножовка в руках вздрогнувшего мальчика предательски изогнулась и звонко лопнула с характерным металлическим взвизгом.