Отец Даниил был наш первенец, и, конечно, это был сын, данный Богом. Я очень его ждала, и, когда он родился, поняла, какая это ответственность, какой это удар по моей свободе и – какое это чудо. Но мы тогда боялись чудес, мы были невоцерковленные люди, даже некрещеные, и тот образ жизни, который я вела, никакого отношения к Церкви не имел. Но, без сомнения, Господь нас вел во всем и всегда. Мой отец умер, когда я еще не родилась на свет, его случайно убили на охоте, и как-то раз один батюшка сказал мне: «Ты Божия детка, Господь твой Отец, Он тебя вел, Он тебя и привел».

Маленький Данила.

После рождения Даниила я поняла, что у меня на руках не просто ребенок, а целый космос, наполненный некими сверхэнергиями (потом оказалось, что так оно и было). Первое короткое время у нас все было так, как обычно бывает в семьях, где родители молодые, и, когда у них рождается первый ребенок, они продолжают жить своей жизнью и надеются, что так оно всегда и будет. Но очень быстро Господь смирил меня именно тем, что, имея на руках младенца, я попала в некий затвор, как это и происходит с молодыми мамами, и этот затвор привел меня на берег той реки, которая называется Церковь. Я очень быстро поняла, что все приходит туда, и нужно идти только туда. Мы крестились с отцом Алексеем практически одновременно, но ребенка крестить не могли, потому что наши родители были убежденными партийцами, и моя мама устроила целую серию спектаклей на тему «Если вы крестите ребенка, то я его у вас заберу». По тем временам это была довольно серьезная угроза, и она даже бегала в комитет по религиозным или молодежным делам, узнавала, что тут можно сделать.

Сами мы, конечно, в храм ходили, ездили за город к отцу Димитрию Дудко. Потом Даниилу уже исполнилось три года, потом почти четыре, и все это время, пока мы заигрывали с миром и с Богом, он ждал. Это было совершенно точно видно по его глазкам, но он не говорил с нами на эту тему, хотя мы постоянно и о разном с ним разговаривали, он был очень развитый ребенок.

У нас было много книг, которые он читал, были прекрасные художественные альбомы, в которых было помещено большое количество икон: «Московская школа живописи» и «Новгородская школа живописи», он их открывал, часами разглядывал и потом смотрел на нас вопрошающим взглядом: «Почему вы меня не берете с собой туда? Почему вы меня отделили от себя?» Я этот взгляд до сих пор помню.

Серьезный взгляд.

И настал момент, когда ребенок очень сильно заболел. После того как прошла первая волна этой тяжелой болезни, я поехала к отцу Димитрию, а него в гостях была одна матушка, насколько я сейчас понимаю – тайная монахиня. Она, услышав, что Даниил до сих пор не крещен, говорит мне следующее: «Ну, поступай как знаешь, только помни, что тебе будет геенна огненная за это, а ему будет земля мерзлая». Что для меня было страшнее – геенна для меня или мерзлая земля для моего ребенка? Его я любила слишком сильно, и, когда я представила мерзлую землю для него, это стало для меня решающим. И мы его повели креститься, сразу же отложив все другие попечения и человеческие угождения. А когда мы его крестили, его крестный, выйдя из крестильной, говорит: «Он сказал, что перед ним был Ангел, он его видел». Я подумала: «Вот выдумщик наш Даниил!» Но так было очень часто, он часто говорил такие вещи, которые я своим житейским умом даже не впускала себе в голову.

Ребенок он был, конечно, необычный. Он был очень одарен интеллектуально, но самое главное – необычайное горение, которое даже пугало. Когда он стоял на Литургии (мы тогда ходили в Николо-Кузнецкий храм) и пел «Верую», даже батюшки выходили из боковых врат, посмотреть, кто это так громко поет. И видели шестилетнего тощенького заморенного ребенка, который просто вопил, пел громче всех. Я очень стеснялась этого, думала, как бы его уговорить петь потише.

Детские годы.

Однажды отец Олег Стеняев рассказывал свои детские ощущения от алтаря: он был уверен, что там и находится Царствие Небесное, а когда ему разъяснили, что Царствие Небесное находится не совсем там, был очень разочарован. И мне кажется, что Даниил так кричал потому, что он обращался непосредственно к Богу. Кто его знал, тот знал, что его эмоциональность часто проявлялась именно возгласами к Богу, я думаю, что так до конца жизни он и кричал к Богу, он всегда обращался прямо к Нему. Однажды мы ездили в Иерусалим и там попали в тяжелые обстоятельства, сели кузовом машины на камень, – это было на Мертвом море, вокруг никого не было, был уже вечер, наступала темнота. И мы думаем: «Ну, все, надо молиться». Мы стали, кто как мог, кричать, звать на помощь, а отец Даниил просто воздел руки к небу и стал взывать, то есть было прямое стремление туда, и это просто потрясло. И конечно, избавление пришло сразу: мимо проезжали две машины, остановились, оттуда вышли два палестинца и радостно побежали нам помогать.

Было очень интересно наблюдать, как он начал собирать с этого мира для своей души. Так как мы с отцом Алексеем рисовали, он тоже рисовал, писать он еще не мог, но в пять лет уже читал. Рисовал он бесконечно, и рисовал какие-то совершенно неправильные вещи, я никогда такого не видела. Он рисовал целые страны, в этих странах были горы, горы падали в водопады, в горах были кельи пустынников, а внизу – деревни с людьми. Это были еще советские времена, храмы были закрыты и находились в страшном поругании, а он рисовал цветущие страны, города, какие-то деревни, в каждой деревне по пять-шесть храмов, на улицах – крестные ходы, батюшки, леса наполнены огромным количеством животных и рыб, и главное – космос, небо. Оно постоянно присутствовало у него каким-то невероятным сверканием. Эти рисунки были очень интересны, и, наверное, это было начало слова, начало литературы, ведь в дальнейшем он много писал.

Когда ему исполнилось шесть лет, Патриархия первый раз сумела издать двухтомник «Настольной книги священнослужителя», вот эти книги и были его любимыми. Мы постоянно читали с ним жития святых в прекрасном издании Академии наук, книга называлась «Византийские легенды», а в числе ее составителей были Аверинцев и Лосев. И он знал ее практически наизусть.

Был период, когда он очень часто «служил», но я думаю, что у всех священников дети «служат» дома, да и не только у священников. Первое, что начинает дома делать православный ребенок, и девочки тоже, – это выносить большую книгу и кричать: «Паки и паки!» или «Мир вам!» А так как Даниил пришел к Богу уже подросшим, то подошел к этому делу очень серьезно, осмысленно. У него были облачения, был потир – в таком, конечно, игрушечном варианте, и он обязательно говорил проповеди. Однажды – ему еще не исполнилось семи лет – мы прочитали с ним Иоанна Мосха «Луг духовный», это подлинная литература, и там описывается такой случай: греческие пастушки из одной деревни собрались вместе, делать им было нечего, и они решили послужить Литургию. Все священнические молитвы они знали наизусть, вино у них было, в Греции это обычный напиток, и хлеб был. И, судя по всему, произошло претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христову; тогда с неба сошел Ангел, ударила молния, дары были истреблены, и камень был истреблен, чтобы не было осквернения. И я ему говорю: «Данила, а тебе не кажется, что ты тоже с молнией играешь, свои бесконечные Литургии служишь?» Ему мои слова, конечно, не понравились, потому что он очень любил служить, он уже тогда говорил, что будет священником, он даже собирался быть Патриархом и говорил об этом совершенно серьезно. Я думаю, что это было простое и прямое стремление его веры.