К сожалению, вместе мы служили всего один раз, всенощную под Успение Божией Матери в 2005 году (не считая нашей службы в часовне во времена студенчества, да еще можно еще посчитать за совместное служение службу крещения моего сына Тихона, в 2001 году). У отца Даниила был отпуск, и он приехал ко мне в храм. Конечно, он служил благоговейно и внимательно, этого не отнять. Мог немного чему-то улыбнуться, как все люди, но никаких особых отвлечений я не видел. Это, конечно, должно быть правилом для всех священников, потому что алтарь – это место, где никаких развлечений быть не может. Одним словом, служил он, как и должен служить священник.

Мы с отцом Даниилом вместе учились в Духовной семинарии, поступили в 1991 году. Москвичей было очень мало, поступали в основном ребята из области, с Западной Украины, а мы, москвичи, выглядели инопланетянами, поэтому круг общения у нас был довольно узкий. Даниил был, конечно, человек неординарный, и мне с ним всегда было интересно, я его слушал с удовольствием, а он радовался, что его слушают. Его волновала только церковная тема, и это всегда было живое любопытство, живое знание. Например, читает он Златоуста, и для него все, что там написано, сразу становится его жизнью, он сразу же бежит к кому-то, пересказывает то, что прочитал, обсуждает. Конечно, многим это казалось чудачеством, и кто-то отмахивался от него, но он был абсолютно незлой человек, он никогда не обижался, а спокойно отходил. Да, ему не хватало собеседника, но мы были и так перегружены богословием, и еще говорить о нем в свободное время? Богословие, так или иначе, проецируется на твою личную жизнь, и если ты его изучаешь, если ты учишься богословию, то ты должен просто стараться выглядеть и вести себя соответственно, вот и все. Ну а иначе надо быть совершеннейшим фанатиком, каким и был отец Даниил.

Мы учились в параллельных классах, но пели в одном смешанном хоре, в котором он был уставщиком. Он ходил и в иконописный кружок, он всегда ходил на любое живое дело, был очень активен. У нас был кружок знаменного пения, вечером мы собирались и пытались петь по крюкам, Данила и туда ходил. Его юношеский максимализм, его горячая личность, его действительно большие богословские познания – все это делало его непримиримым борцом со всяким равнодушием, консерватизмом, в чем-либо проявляющейся атмосферой синодальной эпохи. Он хотел, чтобы в церкви все было живое, активное, он был полностью человеком времени – начала 90-х, просто весь фейерверк. Я всегда удивлялся, как он умудрялся лавировать, все-таки семинария есть семинария, это система, которая требует соответствия каким-то рамкам, а Данила не вписывался ни в какие рамки.

Преподаватели по-разному на это смотрели, но, конечно, он был знатоком предметов, и многие вещи он наверняка знал не хуже преподавателя. Ему не хватало выдержки, и я думал, что годам к пятидесяти, когда он установится как личность, настанет золотая середина, его горячность уйдет в прошлое, а к знаниям прибавится еще и опыт.

С ним было хорошо общаться именно в том мире, в каком он существовал. Да, у него не было никаких интересов, кроме Церкви, кроме Господа, но он был человеком со своими страстями, с трудностями, с проблемами – этого было много, как у всякой яркой личности. Безусловно, в нем была глубокая убежденность, что он делает правое дело, он владел глубокими знаниями, но формы, в которые он облекал свою проповедь, привлекали далеко не всех. Конечно, он иногда «перегибал палку». Другое дело, что у нас все остальные ее «недогибают», просто ничего не делают. Много у него было мальчишеского, но теперь, когда прошло время, я думаю, что, когда Господь сказал «Будьте как дети», может быть, это и имелось в виду. У отца Даниила был такой подход: если христианство не горячее, если немедленно не оставить все – и за Христом, то все не считается.

Конечно, так и должно быть, но люди разные, не все так могут, не всем Бог дал такой талант, были мученики, а были аскетыпустынники, кто-то – мгновенно, а кто-то – долго… И я свидетельствую, что он всегда мечтал быть убитым в храме, это было для него лейтмотивом. Ему говорили: «Данила, ну все, успокойся», – а видите, как получилось. Сколько времени прошло со студенческой поры, а некий внутренний стержень он держал постоянно, огонь его не угас за эти двадцать лет. Мы все искушались, глядя на него, мол, пора взрослеть, Данила, но совершенно неизвестно, что будет с нами, а Данила-то свой подвиг совершил. Непримиримая борьба с неверием, со всем прочим подобным – это была его тема, и вне этой темы его ничто не интересовало, а интересовал его только Бог, пришедший в Силе. У него не было зашоренности, какая бывает у воинствующих, за счет своего внутреннего огня он очень точно чувствовал временное внутри Церкви. Он не имитировал любовь к Святой Руси, ему искренне нравилось все, что там было, и древность была ему абсолютно созвучна. Поэтому, когда мы пели в семинарии Пасхальный канон (а он поется обиходным распевом на мотив «Барыни-сударыни»), он возмущался, считал, что так петь нельзя. А мы ему отвечали, что может быть, это «Барыня» списана с Пасхального канона, но он все равно говорил, что это неважно, все равно нельзя так петь.

Каких-то увлечений, которые разбивали бы цельность его натуры, у него не было. Все было ясно и понятно, и личные трудности, включая его личные страсти, тоже были включены в его образ. Конечно, он проделал над собой некую работу, прошел путь, потому что та форма, в которую он облекал свое семинарское житье, для нормальной жизни была нереальна. У него под кителем был мешок, а в мешке лежало Евангелие. Я спрашиваю его: «Зачем ты всюду носишь Евангелие, ведь ты не едешь никуда, ты в семинарии, положи на тумбочку в спальне», а он: «Нет! Евангелие должно быть всегда на груди».

У него были действительно огромные знания, и откуда – понять было нельзя, потому что тогда литературы почти не было, только начали делать репринты. Любовь его к каноническим правилам не была сухой и схоластичной, он искренне спрашивал: «Как же вы не понимаете?» Он сам зажигался, он сам не был заштампован.

Я не могу точно сказать, как он учился – хорошо или плохо. Любознательных студентов преподаватели любят, но он был не просто любознателен, он все время вступал в полемику. Лет за десять до того, как мы поступили, такого человека, как он, просто не приняли бы в семинарию или выгнали сразу же: он вообще не вписывался никуда. В третьем классе мы начинаем говорить проповеди, за вечерней молитвой. Помню его первую проповедь: отец Даниил разгорячился чрезвычайно, конечно, говорил не по бумажке (хотя первоначально заставляли эту проповедь писать и сдавать на проверку). А тема была «Симеон Новый Богослов», краткая выжимка из его освежающего для того времени взгляда, что Бог постижим в реальной жизни. И помню, как отец Даниил стоял на амвоне и кричал: «И поэтому не говори никто, что Бог непостижим в жизни, Он очень даже постижим!» Начальство его даже похвалило, хотя уже эта первая его проповедь не вписывалась в общую канву, даже по накалу интонации. Не церковная она была у него…

Я знаю, что старшее поколение верующих не понимало манеру поведения отца Даниила. На его отпевании мы с отцом Игорем Фоминым сказали друг другу, что многие считали его чудаком, а Бог принял его, и это для нас было откровением.

Мы с отцом Даниилом вместе учились в семинарии, и это был первый набор, когда для поступления не требовалось пройти армейскую службу. Но я в армии отслужил, а он пришел сразу после школы. Он сильно выделялся из толпы своим юношеским задором, живостью, в шумных моментах семинарской жизни был на передовой. Конечно, в этих «шумных» моментах ничего плохого не было, чаще всего – просто живое обсуждение каких-то тем. Он был очень общительным и одновременно – очень собранным и целеустремленным, прекрасно учился, но, помимо учебы, у него были свои изыскания и исследования. Он очень внимательно относился к Священному Писанию, всегда обсуждал его, всегда задавал вопросы, причем эти вопросы были такие, что поражали тебя до глубины души: ты мог хорошо знать этот момент из Писания, много раз его читать, но, когда отец Даниил задавал свой вопрос, все высвечивалось по-другому.