Он мне приснился первый раз после похорон: стоит возле храма спокойный, немного грустный, и смотрит расписание служб; я к нему подошла и увидела шрамы на лбу. Он снится редко, почему-то люди очень часто спрашивают, снится ли он. Но если снится – всегда вижу шрам на лбу, заживший, с розовой кожей. Думаю, что мученики будут воскресать со следами от своих мучений, потому что такие следы – это их свидетельство. Ведь Христос явился Своим ученикам после Воскресения и показал им Свои раны, а мог явиться и без ран. Значит, это свидетельство было нужно. Может быть, поэтому я и видела во сне отца Даниила со шрамами от страданий.

В тот последний вечер я начала ему звонить через минуту после выстрела – он не взял трубку, и я ужасно рассердилась. Сказал – скоро приеду. Я подумала, что опять «зацепился» с кем-то языком, опять обманул, а я ужин приготовила, жду его, приятное ему хочу сделать… В тот момент была я на дне земной жизни и понимания. Когда отец Даниил смотрел в вечность и встречался с Ангелами, я, грешная, думала о суете, о котлетах и о своих обидах. Да простит меня Господь – замужняя угождает мужу, поэтому и котлеты. Получается, до последнего мужу угождала, ужин-то для него был. Все годы, что мы жили с ним, я всегда старалась угождать ему, ведь он был как ребенок в бытовом смысле, а следовательно, и заботиться о нем надо было, как о ребенке. Он был далек от житейских забот и проблем, он всецело был поглощен богословием и служением, поэтому все бытовые проблемы всегда были на мне. И лишь сейчас я поняла, какой жребий мне выпал, я часто роптала, смотрела на других батюшек, которые гвозди дома забивали, а оказывается, Господь дал возможность послужить и поугождать такому великому человеку.

Может быть, так было надо, чтобы только через час после случившегося мне сказали, что в него стреляли и что он ранен. Я, как полупьяная, как в бреду, села в машину и поехала в храм. «Поехала» – мягко сказано, я погнала, и по дороге думала: «Если он останется жив, вдруг станет инвалидом». Я не знала, что он уже скончался. Ехала и думала: «Свершилось, вот они, мои предчувствия…». А потом – как в кино, оцепление вокруг храма, телевидение, нервно курящие милиционеры, и я бегу, прорываюсь через это оцепление и сразу попадаю на допрос. Потом зачем-то еду к больнице, где у закрытых ворот растерянно топчутся его прихожане и кто-то из батюшек. Потом опять еду в храм, иду к нему в бытовку, там стоит ноутбук, открытый на его странице в ЖЖ, где он сделал последнюю в своей жизни запись, и недопитая кружка с чаем, желтая такая, с улыбающейся мордочкой; я смотрю на эту кружку – то ли это бред, то ли реальность. Мордочка продолжала улыбаться и смотреть на меня своими глупыми глазами. Я уже слышала, что в храме изъяли компьютер, и начинаю понимать, что ноутбук тоже должны были изъять, но забыли или не заметили. Я хватаю его, судорожно запихиваю в сумку, чтобы никто не видел, и выхожу в ночную прохладу, где под черным небом священники и люди собираются служить литию. Это небо напомнило мне Пасху, когда мы в безмолвии стояли со свечами перед этими же храмовыми дверями, нам мерцали звезды, и в полной тишине мы начинали петь «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех». Ко мне бросилась рыдающая старшая дочь, которую привезли мои родители (младшие в тот момент спали), и мне еще предстояло утром сказать средней – Дорофее, что папу убили. Мы пели литию, растерянные и шокированные, не веря в реальность происходившего с нами.

А потом, возле его гроба, я сокрушалась о своем малодушии, корила себя, просила у него прощения за все. Думаю, что, когда в него выстрелили, он больше всего испугался за меня и детей, поэтому и было сделано все, чтобы меня подольше удержать дома и помягче сказать. Вот почему мне никто не звонил, а когда позвонили, то сказали, что он ранен, так лучше было – поэтапно. Он не хотел, чтобы я его увидела в луже крови, не хотел.

27.11.2009. Время 21:34. Из дневника

Самое мучительное – коротать вечера, ставшие длинными и никчемными. Вечера, которые проходят в привычном ожидании его прихода. Сегодня была у владыки, потом решила пройтись пешком. Отец Даниил любил Остоженку, храм Ильи Обыденного, переулки Пречистенки. Прошлась – серое небо, тепло и сыро, вспоминала разные эпизоды, связанные с этими местами и с батюшкой. И все думала о том, насколько сильно в одночасье перевернулась моя жизнь и насколько я не могу еще этого осознать и воспринять умом. Одно только я поняла: теперь на земле меня держат только мои дети. Душа моя стремится туда, где он. А он туда стремился всегда, когда я копалась в земле как червяк.

Отец Даниил всегда жаждал святости и всегда говорил об этом. Ему мало было просто спасения. Он говорил, что неверно рассуждать, что «в раюшку хоть с краюшку». Ему было мало «с краюшку», он хотел высшей славы и высшей награды на небе. Иногда он буквально шокировал людей, которые приходили креститься или крестить детей, спрашивая: «Вы обещаете, что станете святыми, вы обещаете, что ребенка воспитаете святым?» Он часто в своих проповедях говорил о добрых делах, которыми мы «зарабатываем капитал» на небе, строим там себе дома и даже дворцы. Недаром и временный храм был назван именем апостола Фомы, который построил небесный дворец царю Гундафору.

17.03.2009. Из дневника

Прошло четыре месяца, даже удивительно: всего четыре, а мне казалось, что прошло лет пять, не меньше, только эти пять лет – сплошная и бесконечная зима. И ныне – середина марта, а холодно. Батюшка говорил мне, чтобы я приезжала к нему на могилу, когда будет особенно тяжко, вот и езжу. Привожу ему пятнадцать фиолетовых ирисов, теперь это наш с ним обычай. Пятнадцать – по числу прожитых вместе лет. Иногда мне кажется, что это сон, иногда думаю, что все, что у меня осталось, – это могила с цветами. У него всегда много цветов. Вот они стоят, замерзшие и побитые морозом, понурив свои разноцветные головы, засыпанные снегом. Кто-то поставил фотографию батюшки, горят фонарики. Удивительно то, что могилу его я точно, до мелочей, описала еще при жизни батюшки в своем романе «Бог не проходит мимо», который он благословил и всячески меня поддерживал. В романе я описывала могилу почившего старца. Вот это описание:

Кто знает, что чувствует человек, которому стреляют в затылок? Именно это я описываю в романе – казнь мученика, не отрекшегося от веры, от Христа, мученика, убитого исламистами именно таким способом – выстрелом в затылок. Почему именно это было описано за два года до кончины батюшки – это тайна, как тайна и многое другое, происходившее в нашей жизни. О предзнании мы часто говорили с отцом Даниилом, впервые – когда шли пешком в Гефсиманский скит по кривым улочкам старого Сергиева Посада. Именно в этот день я поняла сердцем, что мне суждено быть с ним. Я поняла это не как влюбленность, а как волю Божию, которую понимают и боятся принять. Тогда смеркалось, на небе задрожали первые звезды. Он спросил, знаю ли я, что такое предзнание. Я ответила, что знаю, потому что в тот момент со мной происходило именно это. Тайны Божии открывались мне в этот спокойный, тихий осенний вечер. Мне было страшно, потому что я чувствовала повеление Божие.

Сегодня мы провожаем в путь всея земли отца Даниила Сысоева, всем нам хорошо известного московского пастыря. Его жизнь оборвалась по злой человеческой воле, он умер насильственной смертью. Казалось бы, служение священника есть самое мирное служение, потому что к миру призвал нас Господь. И все то, что говорит священнослужитель, обращаясь к людям, исполнено этим Божественным призывом: строить жизнь свою на основании Божиего закона, утверждая мир в отношениях с ближними и дальними.