Я посидел рядом еще пару минут, слушая, как он дышит. Потом встал, подошел к окну и осторожно отодвинул край выцветшей занавески.

Во дворе никого. За покосившимся сараем качалась сухая трава. Дальше тянулся пустырь, за ним — мрачные коробки складов и мастерских, большинство из которых к вечеру наглухо запирались и словно вымирали.

Теперь слишком много завязано на времени. Аугусто мертв. Игнасио уже знает про сумку. Думаю, что ФБР и ЦРУ не оставили моих поисков и на меня, как минимум разосланы ориентировки и стоят сторожки. Итальянцы от Дино Марчелло тоже не отстанут. Слишком сильно я их пощипал мимоходом. Значит, пока Педро лежит и восстанавливается, нужно сделать то, на что потом может не хватить времени.

Я еще раз посмотрел на спящего мексиканца, потом тихо вышел в соседнюю комнату. На столе, среди пустых бутылок, бинтов, и остатков еды, лежал мой бумажник, с правами на имя Хесуса Рамиреса, ключи от машины и маленький курносый револьвер Colt Detective Special. Все это быстро перекочевало по моим карманам.

Перед уходом я зашел к Педро снова. Тот открыл глаза почти сразу — видно, спал вполглаза, по-волчьи, как все, кто слишком долго живет жизнью полной опасности.

— ¿Te vas? (Уходишь?) — выдохнул он хрипло.

— Да.

Он попытался повернуться, но поморщился и замер.

— ¿A dónde? (Куда?)

— Нужно кое-что подготовить для нашего мероприятия. Нам нужны деньги, оружие, снаряжение. Пока поеду за деньгами. — отвечаю ему вполголоса. — Полежи. Пеппе и Чало скоро вернутся. Если спросят — скажешь, что я уехал по делу и скоро вернусь. Но без подробностей.

Педро пристально посмотрел на меня еще немного мутным, но уже более осмысленным взглядом.

— ¿De verdad vas a volver? (Ты правда вернешься?)

— Правда.

Он несколько секунд помолчал, потом слабо кивнул.

— Bueno… (Хорошо…) — выдохнул он. — Если деньги будут, то с оружием проблем не возникнет. У меня есть выходы на нужных людей.

— Это хорошие новости. — Киваю и чуть наклоняюсь к нему. — Пока меня нет, никому не рассказывай лишнего. Для Пеппе и Чало пока есть только одна задача — помочь нам дожать историю с товаром картеля. Все остальное потом, если сумки стоваром не окажется в парке.

Педро опять кивнул.

— Entiendo. Ni una palabra. (Понимаю. Ни слова.)

— Хорошо. Тогда спи.

Он еще что-то хотел сказать, но я уже вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Из дома я уходил как Хесус Рамирес — смуглый, усатый, малоприметный мексиканец лет тридцати с небольшим. Та же неприметная куртка, та же походка, та же слегка сутулая спина человека, который с детства привык прятать глаза и не лезть в чужие дела.

Машину я не гнал. Выехал спокойно, сделал пару поворотов по району, потом ушел в сторону жилых кварталов, где днем и ближе к вечеру улицы были забиты машинами, детьми, собаками и развозчиками еды. Там же впервые проверился. Один круг, второй, магазин, короткая остановка у автомата с газетами, снова движение, потом еще один крюк через параллельную улицу. Ничего. Ни повторяющихся машин, ни чужого внимания. Но этого было мало.

Я увел машину дальше, в сторону старого мотеля, где меня несколько дней назад гримировал Элвис. Хозяйка, жующая резинку толстуха с крашеными волосами, на меня даже не посмотрела. Ей было все равно, кто ты и сколько раз в неделю меняешь женщин, машины или имена — пока платишь наличными и не тащишь за собой полицию.

Комната мне досталась та же: узкая кровать, шумный кондиционер, мутное зеркало и лампа, под которой любой человек выглядел как покойник, забытый в морге. Именно это мне и было нужно.

Заперев дверь, я подошел к умывальнику и несколько секунд просто смотрел на свое отражение. Чужое лицо за последние дни стало почти привычным. Усики. Горбинка. чуть иные скулы. Подтянутые уголки глаз. Ни Сергей Королев, ни Юра Костылев. Просто Хесус — один из тысяч обитающих в этом городе.

— Ну что, amigo, — пробормотал я себе под нос. — Пожил немного и хватит.

Смывать грим пришлось долго и осторожно. Кожа под ним взмокла, устала и местами уже ощутимо горела. Когда сошли последние остатки темного тона, клея и краски, я увидел в зеркале свое настоящее лицо — осунувшееся, с красными прожилками в глазах. Словно за эти несколько дней я не просто носил чужую рожу, а действительно успел побыть кем-то другим.

Лицо. Нужно дать коже передышку хотя бы на несколько часов. Я умылся холодной водой, выпил таблетку от аллергии, лег поверх покрывала и сам не заметил, как вырубился на пару часов.

Проснулся резко, как от толчка. Комната была все такой же паршивой, но голова стала намного яснее. Кожа на лице перестала чесаться, глаза тоже немного отошли. Часы показывали, что времени у меня еще достаточно — до сумерек я успевал съездить за деньгами и вернуться обратно в город, не залезая в ночную глушь парка наобум.

Я поднялся, натянул чистую рубашку, бейсболку, темные очки. Лицо теперь было без грима, но под козырьком и очками, меня все равно трудно узнать. Теперь я снова Санчо Гомес, с документами на свое настоящее лицо, которые дал мне Габриэль перед тем как мы с Паулиной уехали из трейлерного парка. Таких в как я Лос-Анджелесе сотни тысяч.

Дорога до заповедника «Los Padres National Forest», где я зарыл вторую часть своих денег, заняла почти два часа. Чем дальше я уходил от портовых кварталов, тем спокойней становилось внутри. Вскоре я выехал загород. Мимо мелькали холмы, редкие заправки, мотели для туристов, старые пикапы на обочинах и длинные, слегка пыльные дороги, уходящие наверх к сухим склонам.

Машину я оставил на дальней стоянке у тропы, где в это время никого уже не было. Немногочисленные туристы ближе к вечеру обычно сворачивались и уезжали вниз, а рейнджеры в таких местах не торчали без особой нужды. С небольшой сумкой на плече, в которой лежала складная лопатка, я пошел вверх по пыльной, каменистой тропе.

Прошел по сухому руслу, оставшемуся от когда-то протекавшего здесь ручья. Потом нашел старый корявый дуб, росший отдельно от остальных, будто ему надоело общество остальных деревьев. От него пятьдесят шагов строго на юг. Рядом рос большой куст, похожий на перевернутую метлу. Там я и начал копать.

Сухая земля поддалась легко. Через пару минут, лопата глухо звякнула о банку из-под краски. Я опустился на колени и аккуратно разгреб землю руками. Вот она. Быстро открыл банку с помощью ножа и, разрезав запаянные пакеты, осмотрел пачки с деньгами. Все в порядке, ничего не намокло и ничего не испорчено. На секунду я просто замер. Это была не жадность. И не радость. Скорее просто ощущение, что хотя бы один мой расчет не рассыпался к черту. После всех последних неудач, это уже было немало.

Достать вторую банку с деньгами, которая тоже была закопана в пятидесяти шагах от дуба, но уже на север, было делом десяти минут. И там все было в порядке. Я переложил деньги в сумку и зарыл обе ямы с уже пустыми банками, тщательно скрыв следы своих раскопок. Не то, чтобы это было очень нужно, но, на всякий случай, так было лучше.

Когда я наконец выпрямился и закинул сумку на плечо, солнце уже касалось верхушек деревьев. Ветер шевелил редкую траву, высоко вверху кружил ястреб. Вокруг было пусто и тихо, как будто мира с бандами, ФБР, картелями, заложниками и трупами не существовало вовсе. Вот только это было не так.

Я еще раз оглядел пустой склон, потом довольный собой пошел обратно к машине. Деньги давали не только возможности. Они давали психологическое ощущение твердой земли под ногами. Теперь у меня был резерв. Можно было покупать оружие, снарягу, транспорт, жратву, аптечки, шмотки для гор, хоть половину чертова города, если знать, у кого покупать и кто не станет задавать лишних вопросов.

Теперь следующий этап подготовки становился реальным.

Обратно я ехал уже в сумерках. Остановился на заправке, купил воду, пару сэндвичей, антисептик и новый тюбик крема, чтобы лицо не полезло клочьями после очередной порции грима. Вернулся в мотель, где утром смывал грим и отсыпался, и наложил на лицо новый грим. Сдал ключи толстухе и вежливо попрощался. Она равнодушно угукнула, даже не взглянув на меня.