Размышляя о судьбе Тихомирова, Ириэль подумала, что она сама могла бы появиться на премьере в театре. Открыть портал прямо на сцену и там, на глазах у многих сотен зрителей принести в жертву одного из негодяев, служащих Ордену Эргонта. Почему бы и нет? Это будет красивое и яркое зрелище, которое никого не оставит равнодушным. Причем будущую жертву не потребуется тянуть через портал, что очень непросто. Можно устроить так, чтобы нужный человек оказался в зрительском зале на одном из первых рядов. В этом ей легко поможет Ольховская или Тихомиров.

Такие забавные и пустые мысли приходили теперь к Ириэль. Она не хотела думать ни о чем серьезном, потому что серьезное стало слишком мрачным или ей безразличным — это зависит от того, в какую сторону посмотреть. К примеру, сила Аурлу, будущее клана и мозаика грядущего ее перестали волновать разом в один день. На смену этим великим волнениям, занимавшим ее не одну сотню лет, пришли какие-то мелкие интересы, подобные тем, в которых обычно копошатся люди, чья жизнь коротка, словно полет мотыльков, стремящихся к свету факела. Ириэль решила, что она совсем отвернется от клана. Отвернется навсегда. Не питать его больше своей энергией, вещать о мозаике будущего, взамен перестанет получать силу Аурлу. Она просто уйдет в тень — там ее место. И затем превратится в некотором смысле в человека. Нет, жизнь ее будет длиться гораздо дольше, чем человеческая, но это станет единственным отличием Ириэль от, скажем, пани Ольховской.

Прежде, чем идти дальше, Ири свернула с аллеи и подошла к стволу огромного сухого дуба. Дерево погибло давно — несколько сот лет назад. Не превратилось в трухлявый пень лишь потому, что что так решила хозяйка этих владений. Подойдя к дереву, Ириэль положила ладони на его шершавую кору — она почти обратилась в камень. Хетайла стояла так долго, закрыв глаза, вспоминая, что это дерево когда-то она посадила сама, подобрав в лесу понравившийся ей желудь. Быть может, в этом дереве осталась часть ее души, которая тоже засыхала.

— Владычица Тени! — услышала Ириэль голос Лорри, но не шевельнулась — ей сейчас прикосновение к дереву и обращение к своей памяти казалось важнее.

— Весериус вернулся! Только… — продолжила служанка.

— Что «только»? — дочь богини Ночи открыла глаза и повернулась.

— Он все знает. Уже виделся с Дэйлом и, кажется, с вашим братом, — понизив голос, доложила ведьма. — Говорят, Альхиор излил на него свой гнев. Они дрались.

Виделся, так виделся — хетайла эту новость приняла холодно, потому как все больше холода теперь было в ней. А то, что виделся, так это может к лучшему — не придется слишком много говорить. Что касается Альхиора, то как он посмел лезть в ее дело!

— Уйди, Лорри, — приказала Ириэль, видя, как над аллеей плывет светлое облачко, превращающееся в магистра Весериуса. Видно, что маг немало пострадал — хетайла чувствовала, какими жидкими стали его защитные слои и слаба сердцевина его существа.

Весериус же, приближаясь к ней, понимал, что сейчас ему предстоит умереть еще раз. Не то чтобы это пугало магистра, просто накатывало огромное сожаление. Он не думал, что его вполне себе нормальные человеческие пристрастия обойдутся так дорого для Ириэль. И слава богам, что она пощадила Рублева — за него Весериус переживал больше всего, с того момента, когда на него обрушились последние неприятные новости.

Баронесса так и стояла у края кровати. Платье наполовину покинуло ее тело, пальцы гладили мои волосы и плечи.

— Тише, ирландец. Не надо… — Ольховская прижала мою голову к своей обнаженной груди. — Все, хватит!..

— Ань… Почему? — я сжал губами розовый и нежный сосок. Что значит «хватит», когда я только вошел во вкус, и все только начинается!

— Оставь это на ужин. Я не хочу… — она подняла мой подбородок, заглядывая в глаза, спросила: — Не хочу в спешке. Хорошо? Ты хотел поужинать со мной еще перед Иванградом. Вот можно сегодня. Можно это сделать у меня. Хочешь? Или пойдем в ресторан и продолжим вечер здесь. Уж за Сехмет можешь не переживать.

Баронесса поцеловала меня в губы, мягко и влажно. Так сексуально, что по телу густо пошли мурашки и вздыбились волосы. Там, в штанах… об этом можно не говорить.

— Я тебя люблю, Ань, — вырвалось у меня, и сейчас, даже несмотря на ее просьбу отложить начатое до вечера, было так трудно сдержаться.

— Вот этого не надо! — она шепнула меня пальчиком по губам. — Я же все понимаю. Понимаю лучше тебя. Ты просто хочешь меня дрыгнуть. У тебя это, наверное, получится. Боюсь, уже сегодня. Хочешь, кое в чем признаюсь?

— Да!.. — с придыханием произнес я, надеясь, что она скажет слова, похожие на те, что я произнес только что.

— Когда я удирала от погони, тех из Ордена, что гнались за нами в черной карете, я очень хотела, чтобы со мной рядом был ты. Хотела, чтобы у нас с тобой все получилось удачно. Чтобы мы смогли от них уйти. Еще лучше, если бы сразиться с ними и победить. Так я хотела! И потом, едва все это закончится, я хотела, чтобы ты дрыгнул меня. Набросился прямо на улице, на лавочке у моего дома, — она жарко поцеловала меня. — Или в подъезде. Мы бы так сильно хотели друг друга, что не смогли бы подняться до моей квартиры. Мне было бы стыдно перед консьержем. На следующий день я бы проходила мимо него, отворачиваясь и краснея — ну и пусть. Зато этот жизненный этюд был бы написан самыми яркими в этом мире красками!

— Я тебя люблю! — повторил я.

— Нет! Ты всегда врешь, — она покачала головой. — Я уже начинаю к этому привыкать. В тебе лжи так же много, как сладкого сока в апельсине.

— Я тебе докажу, что люблю. Буду молиться, чтобы скорее предоставился случай! — выпалил я, и вышло как-то глупо, словно на театральной сцене.

— Если вздумал молиться, то молись Ириэль — она же теперь держит твою судьбу и душу. Я это знаю — успела почувствовать. Все, пан Аппельсин, на этом осмотр моей груди окончен, — она подняла верх корсета, и великолепные холмики, которые так хорошо ложились в мою ладонь, исчезли под голубым кружевом. — Ты удовлетворен?

— Ань… — я был сбит с толка. Вот что ей сейчас сказать? Банальное «да»? Или «леди, ваша грудь божественна, но для полноты восприятия…»?

— Да или нет? — Ольховская ловко подхватила шпагу с кровати, острие клинка коснулось моей измученной шеи.

— Да, пани! И на вкус и на ощупь ваша грудь выше всех похвал! — выдавил я.

От этих слов, недавних ощущений и ее ясных глаз мне хотелось смеяться.

— Вот так! Я тоже удовлетворена осмотром. Женщине с оружием в руке гораздо проще добиться к себе правильного отношения, — Анна рассмеялась вместе со мной.

Странно, но Ольховская до сих пор не спросила меня о поездке в Иванград.

Объясняя причины неожиданного исчезновения на выходные, я немного приврал — сказал, что дело касалось «АпПельсина» и акций купеческого займа. Как ни странно, Анну устроил мой ответ. На этот счет молчал и Сбруев. Видно, он внял недавним наставлениям и занял свой беспокойный язык иными темами. В частности, я узнал, что за прошедшие дни цена на мыло выросла еще больше. Дошло до того, что на Гоголевской кусок астраханского продавали в розницу по тридцать семь копеек. Кто-то пустил слухи по Москве, будто утонула не только баржа, но и сгорели склады на астраханской фабрике — и все это следствие большого «мыльного» заговора. Смешно и глупо, но мне на пользу.

А также от Ильича я узнал, что пошли другие слухи, будто Сагадаевы в сговоре с Морозовыми — Морозовыми теми, что держали крупные склады. Они вроде договорились о поставке крупной партии мыла аж с самой Шиванской империи* Якобы туда уже вылетел их представитель.

*** Шиванская империя в нашем географическом понимании — это Индия, часть Пакистана, Таиланд и Камбоджа. Имеет такое название, потому как в ней народ поклоняется преимущественно Шиве.