– Вы рассказали мне обо всем, что я должен сделать, – заговорил мистер Коттедж, – и мне пора уходить, ибо каждая минута вашей жизни ценнее целых суток моей. Но потому что я очень скоро покорно оставлю ваш просторный, сверкающий мир и вернусь к домашнему разладу, мое сердце просит вас проявить снисхождение и рассказать в простых словах о тех великих днях и свершениях, заря которых занимается над вашей планетой. Вы упомянули, что вскоре сможете шагнуть с Утопии в дальние уголки вашей вселенной. У меня голова идет кругом. Возможно, мой ум не способен вместить эту идею, но она очень важна для меня. В нашем мире считают, что жизнь на Земле однажды закончится, потому что наше Солнце и планеты постепенно остывают, и что выбраться из маленького мира, в котором мы выросли, по-видимому, нет никакой возможности. В нем мы родились и с ним погибнем. Это многих у нас лишает надежды и жизненной энергии. Зачем стремиться к прогрессу в мире, обреченном на замерзание и смерть?
Златосвет рассмеялся.
– Ваши философы поторопились с окончательными выводами. – Наклонившись к собеседнику, он уже с серьезным видом посмотрел ему в глаза: – Сколько лет вашей земной науке?
– Двести… может, триста.
– А ученых? Сколько у вас было ученых?
– Может быть, наберется сотня сто`ящих в каждом поколении.
– Наше развитие продолжается три тысячи лет, в винный пресс науки, подобно гроздьям винограда, были заложены сотни миллионов светлых умов. Но и сегодня мы все еще понимаем, как мало нам известно. На каждое верное наблюдение приходятся сотни тех, что привели к неправильным выводам. В каждый замер прокрадывается бесенок истины, строит нам рожицы и убегает, прикрывшись допуском на погрешность. Я понимаю, в каком положении находятся ваши ученые – и желаю бедолагам всяческих успехов! – потому что изучал историю зарождения науки в далеком прошлом Утопии. Какими словами можно выразить пропасть между тем временем и нашими днями? С тех пор мы изучили, испытали и отбросили десятки новых концепций пространства, в которых время фигурирует лишь как частное явление. У нас есть формулы, которые мы не сможем вам объяснить, позволяющие в простом для нашего понимания виде представить явления, которые когда-то казались нам безнадежно сложными и парадоксальными, а сейчас кажутся таковыми вам. Вы не можете это себе представить. Мы мыслим категориями, для которых система «пространство – время», на которую замкнуто ваше мышление, является лишь частным случаем. Если брать наши эмоции, инстинкты и ежедневные привычки, то мы обитаем внутри системы, похожей на вашу, но наши знания и сила ушли далеко вперед. Наш разум обогнал нашу жизнь, и то же самое произойдет с вами. Мы по-прежнему состоим из плоти и крови, надежд и желаний, ищем новое и возвращаемся к старому, смотрим то снизу вверх, то свысока, однако то, что когда-то казалось страшно далеким, стало близким, недосягаемое склоняется перед нами, непреодолимое дается нам в руки.
– И вы считаете, что ваш народ, да и наш тоже, никогда не погибнет?
– Погибнет? Да мы только начали!
Старик произнес эти слова на полном серьезе и, сам того не ведая, повторил высказывание Ньютона:
– Мы как малые дети на берегу безбрежного океана. Все знания, накопленные десятками наших поколений с тех пор, как мы начали их собирать, не более чем пригоршня пестрых камешков, подобранных на морском берегу.
Перед нами расстилается бескрайний океан знания, из которого мы можем черпать бесконечно и, черпая, расти. Растет наша сила, наша отвага. Мы возвращаем себе молодость. Запомните мои слова: наши миры молодеют. Прежние поколения человекоподобных обезьян и полулюдей имели старческие мозги. Их скудная, натужная мудрость, передававшаяся из поколения в поколение, вращалась вокруг жалкой, запасенной впрок, замшелой, прокисшей корысти. Они боялись всего нового и отчаянно цеплялись за старое, давшееся им такой жестокой ценой. Но кто постигает новое, по сути, снова становится молодым, обретает свободу, начинает с чистого листа. Ваш мир по сравнению с нашим – это мир не поддающихся переучиванию, окуклившихся душ, искривленных застойных традиций, вражды, обид и прочего злопамятства. Но однажды вы сами станете подобны малым детям, сами найдете ведущую к нам дорогу, а мы будем ждать вас. Две вселенные встретятся, обнимутся и породят еще более великую вселенную. Вы на Земле пока еще даже не начали понимать важность жизни. Мы в Утопии тоже недалеко от вас ушли. Жизнь – это зарок, она еще ждет своего рождения из жалкого шевеления праха, который мы собой представляем.
Однажды здесь и повсюду жизнь, в которой вы и я всего лишь первые атомы и завихрения, по-настоящему проснется и с улыбкой посмотрит в лицо таинству, имя которому Бог, как человек смотрит на восход солнца. И мы там будем – вы, я, все то самое важное, что есть в нас.
И это только начало, только начало.
Глава 4
Возвращение землянина
1
Очень быстро наступило утро того дня, когда мистер Коттедж мог в последний раз взглянуть на прекрасные холмы Утопии, прежде чем предать себя в руки утопийцев для великого эксперимента. Он не хотел тратить время на сон, почти не ложился ночью и вышел из дома ранним утром, надев в последний раз сандалии и легкий белый балахон, ставший для него в Утопии привычной одеждой. Скоро ему придется напяливать носки, ботинки, брюки и воротничок – всю эту ставшую ему чуждой амуницию. Он знал, что будет задыхаться в ней, и поэтому тянул руки к небу, зевал и полной грудью дышал. Долина внизу все еще дремала под одеяльцем пушистого тумана. Мистер Коттедж повернул лицо к вершинам холмов, готовясь встретить солнце.
Он ни разу не выходил к цветам Утопии в столь ранний час. Удивительно видеть, как большие воронки некоторых цветов сонно клонили голову, а крупные соцветия понуро свисали, словно опавшие флаги. Листья тоже съежились, словно новорожденные мотыльки, еще не выбравшиеся из коконов. Паучки деловито ткали свои тонкие сети, на которых висели капли обильной росы. По боковой дорожке навстречу вдруг вышел большой тигр и уставился на мистера Коттеджа желтыми глазами: вероятно, пытался припомнить давно забытый инстинкт своих предков.
Поднявшись по дорожке еще выше, мистер Коттедж нырнул под пунцовую арку и ступил на каменную лестницу – кратчайший путь до гребня холма.
Стайка веселых птичек очень яркой окраски порхала некоторое время у него над головой, одна даже нахально села прямо ему на плечо, но когда он поднял руку, чтобы ее приласкать, пичуга отпрянула и улетела прочь. Солнце вышло из-за горизонта, пока он еще поднимался по лестнице. Как будто весь склон разом сбросил серо-синюю вуаль и обнажил свои золотые бока.
Мистер Коттедж вышел на промежуточную площадку и остановился, наблюдая, как солнечный свет прощупывает и будит сонную глубину долины.
Далеко-далеко, словно стрела, выпущенная с востока на запад, пролегла слепящая глаза кромка моря.
2
– Покой, – пробормотал он. – Красота. Все, что создано трудом человека, в безукоризненной гармонии… гармонии коллективного разума.
Повинуясь привычке журналиста, он начал подбирать слова:
– Покой, лишенный праздности… преодоленное смятение… мир кристальной душевной чистоты…
Что толку в словах?
Некоторое время он стоял молча и слушал. Со склона в небо взвился жаворонок, рассыпая сладкие трели. Мистер Коттедж попытался разглядеть крохотного певца и зажмурился от яркой голубизны неба.
Жаворонок опустился и замолчал. Утопия погрузилась в тишину, нарушаемую только взрывами детского смеха где-то у подножия холма.
Мистер Коттедж вдруг осознал, насколько воздух Утопии был пропитан покоем по сравнению с мятущейся земной атмосферой. Никакого тявканья и воя обессилевших или озлобленных собак, никакого блеяния, мычания, визга и горестных криков томящейся в тесноте домашней скотины, никакого шума крестьянского подворья, никаких гневных восклицаний, ругательств, кашля, стука, шлепков, жужжания пилы, скрежета, гудков, свиста и рева, никакого перестука колес далеких поездов, дребезжания автомобилей и прочих плохо сконструированных механизмов. Не слышны надоедливые мерзкие звуки всяческих неприятных тварей. В Утопии ничто не раздражало ни слух, ни зрение. Воздух, прежде отравляемый мешаниной приглушенных шумов, являл собой тишину в чистом виде. Отдельные доносившиеся звуки ложились на него, как ложится оттиск прекрасной гравюры на большой лист бумаги высшего сорта.
