Взгляд вернулся в долину. Последние клочки тумана уже растаяли. В обрамлении темной листвы дерева с белым стволом, уцепившегося корнями за склон рядом с мистером Коттеджем, возникли четкие очертания водонапорных башен, дорог, мостов, зданий, насыпей, колоннад, рощ, садов, каналов, водопадов и фонтанов.
Три тысячи лет назад этот мир был похож на наш. Подумать только – каких-нибудь сто поколений. За три тысячи лет мы, возможно, превратим нашу земную помойку, джунгли и пустыни, шлаковые отвалы и трущобы в такой же рай, полный красоты и силы.
Наши миры похожи, но не идентичны.
Если бы я только мог рассказать дома о том, что я видел!
Если бы все люди могли увидеть Утопию.
Даже если им рассказать, они не поверят. Нет, не поверят…
Они будут орать на меня, как ослы, и гавкать, как собаки. Им не нужен никакой другой мир, кроме своего. Им противны сами мысли о другом мире. Не может быть ничего нового, кроме того, что уже есть. Считать иначе – значит выставлять себя на посмешище. А поэтому они будут сидеть среди сорняков и экскрементов, почесываясь и глубокомысленно кивая друг другу, надеясь поглазеть на добрую драку или мучения и потуги, в которых они не принимают участия, уверенные в том, что человечество смердело, смердит и всегда будет смердеть, что смрад вполне приятный запах и что нет ничего нового под солнцем.
Течение его мыслей прервали две девочки, со смехом гуськом взбежавшие по лестнице. Одна, смуглая до черноты, держала целую охапку голубых цветов. Вторая, с золотистой светлой кожей, была моложе первой примерно на год. Обе были охвачены неуемным возбуждением заигравшихся котят. Первая девочка была так увлечена игрой в догонялки, что пискнула от неожиданности, чуть не столкнувшись с мистером Коттеджем на лестничной площадке. Она метнула быстрый пытливый взгляд, шаловливо улыбнулась, бросила ему в лицо два голубых цветка и унеслась вверх по ступеням. Преследовательница, стараясь нагнать ее, вихрем пронеслась мимо. Девочки промелькнули, как две бабочки: одна – шоколадная, другая – розовая. Остановившись наверху, они минуту посовещались как быть с незнакомцем, помахали ему и пропали из виду.
Мистер Коттедж ответил на приветствие. У него на душе стало светло.
3
Смотровая площадка, рекомендованная Лихнис, находилась на хребте между широкой долиной, где мистер Коттедж провел последние несколько дней, и дикой впадиной с крутыми склонами, по дну которой бежал ручей, впадавший, пропетляв сотни миль, в реку на равнине. Площадка располагалась на гребне утеса, опираясь на мощные опоры, и нависала над излучиной ручья. С одной стороны открывался вид на горы с пышной, красочной пеной зелени в низинах, с другой – на обширные, идеально ухоженные сады. Некоторое время мистер Коттедж рассматривал впадину, которую видел впервые. В пятистах футах у него под ногами парил коршун: казалось, брось камешком – и попадешь.
Многие из деревьев внизу, похоже, были фруктовыми, но расстояние не позволяло их как следует рассмотреть. Там и сям он видел тропинку, вьющуюся между деревьями и валунами. В гуще зелени попадались маленькие беседки, в которых путник мог передохнуть, попить чаю, подкрепиться печеньем или чем-нибудь еще, найти, возможно, диван и книги. Такие же летние домики и гостеприимные убежища, как он знал, были разбросаны по всей планете.
Через некоторое время он подошел к другому краю площадки и посмотрел на широкую долину, уходящую к морю. На ум пришло сравнение с горой Фасгой. И то правда, перед ним расстилалась земля обетованная, цель людских стремлений. Здесь навсегда утвердились мир, сила, здоровый дух, счастливый труд, долгожительство и красота. Все, что мы ищем, здесь уже нашли, все наши мечты воплотили в реальность.
Как долго, сколько веков или тысячелетий пройдет, прежде чем человек сможет подняться на высокую точку и увидеть планету Земля торжествующей, единой и живущей в вечном мире?
Он облокотился на парапет и погрузился в глубокие раздумья.
В Утопии не было таких знаний, семена которых не существовали бы на Земле, не было таких источников энергии, которые земляне однажды не могли бы использовать. Утопия – то, чем могла бы быть сегодня Земля, не отягощенная невежеством, мракобесием, враждой и злобой.
Мистер Коттедж вяло стремился к такому миру, как Утопия, всю свою жизнь. Если эксперимент пройдет успешно, если вскоре он живым вернется на Землю, его жизнь по-прежнему будет нацелена на Утопию. И он будет не одинок. На Земле должны быть тысячи, десятки тысяч, может быть, даже сотни тысяч людей, которые ведут в уме такую же борьбу и действуют, пытаясь избавить себя и детей от разброда и бесправия эпохи Смятения, сотни тысяч желающих покончить с войнами и разрухой, желающих врачевать, учить и восстанавливать, воздвигнуть знамя Утопии над обманом и рознью, на которые растрачивает себя человечество.
– Да, но у нас ничего не выходит, – сказал мистер Коттедж, расхаживая туда-сюда. – У десятков, сотен тысяч мужчин и женщин ничего не выходит. Мы мало чего достигли. Возможно, любые юноша и девушка мечтают в молодости служить миру, сделать его лучше. Мы разобщены и тратим силы впустую, и старое, прогнившее, все эти обычаи, заблуждения, привычки, снисхождение к предательству, гадкая неволя обстоятельств берут над нами верх!
Он опять подошел к парапету, поставил ногу на скамью, а локти – на колено, уткнул подбородок в кулак, не в силах оторвать взгляд от мира, который скоро покинет.
– Мы могли бы справиться.
В это мгновение мистер Коттедж осознал, что он теперь душой и телом принадлежит революции, великой революции, которая уже занимается на Земле. Она будет продолжаться, не угаснет, не прекратится, пока Земля не станет единым градом, градом победившей Утопии. Он четко понял, что революция – это жизнь, а все остальные формы существования лишь сделка со смертью. И потому, что эта мысль четко выкристаллизовалась в его голове, он немедленно почувствовал, что она вскоре выкристаллизуется в головах многих других сотен тысяч землян, чей разум настроен на волну Утопии.
Он выпрямился и опять принялся расхаживать, заявив:
– Мы справимся.
Мышление землян едва проснулось, чтобы охватить задачу и возможности, стоящие перед человечеством. Вся его история до наших дней была не более чем сонными телодвижениями, накоплением недовольства, бунтом против ограниченности жизни, бестолковым протестом фантазеров-неудачников. Все конфликты, восстания и революции, происходившие на Земле, лишь смутная прелюдия грядущей великой революции. Мистер Коттедж отправился в свой невероятный отпуск в состоянии подавленности: земные дела казались ему совершенно запутанными и безнадежными, – но теперь, увидев Утопию воочию, восстановив душевное здоровье, вполне отчетливо различал, что люди на Земле на ощупь продвигаются вперед – неудача за неудачей – к первому акту последней революции. Он вдруг увидел, как его современники избавляются от лжи монархий, религиозных и моральных догм в борьбе за открытое самоуважение, чистоту тела и разума. Они борются во имя международной филантропии и освобождения экономической жизни общества от притворства, вранья и жульничества. Всякая борьба проходит через периоды растерянности, отступлений и поражений, однако, если смотреть со спокойных высот Утопии, виден эффект неуклонного движения вперед.
Да, бывают неудачи и промахи, потому что силы революции пока еще действуют в потемках. Мистер Коттедж при жизни стал свидетелем великой попытки социалистического движения создать государство нового типа и ее не менее великого провала. Социализм был евангелием его отрочества. Мистер Коттедж разделял надежды социалистов, их сомнения и ожесточенную междоусобную борьбу. Он наблюдал, как движение теряет очарование и костенеет, зажатое в узкие рамки марксистской доктрины. Видел, как оно жертвует конструктивностью в угоду воинственности. Пример России показал его способность к разрушению устоев и одновременно немощь в планировании и созидании. Как и любого либерала во всем мире, мистера Коттеджа бросали в оторопь самонадеянность большевиков и крушение их представлений. Временами казалось, что очевидный крах великого творческого порыва есть, по сути, победа реакции, что поражение опять оживило все увертки, мошенничество, коррупцию, привычную безалаберность и чужое влияние, ущемляющие и калечащие жизнь человека. Но теперь, глядя с высоты Утопии, он понимал: феникс революции обратился в пепел, чтобы вновь возродиться. В то время как старого учителя ведут на эшафот, молодежь зачитывается его трудами. Революции набирают силу и выдыхаются, но великая революция грядет неостановимо и неотвратимо. Она уже близко, и в оставшееся время он сам сумеет помочь еще больше ее приблизить, чтобы силы последней, настоящей революции не плутали в потемках, но шли навстречу заре, чтобы тысячи разных людей, пока что разобщенных, неорганизованных и враждебно настроенных друг к другу, объединились, сплоченные общим идеалом будущего мира.
