Лорд взглянул на нее с лукавой ухмылкой и покачал головой.

– Милый мой человек, – сказала мисс Грей, – вы пока что видели меня только в праздничном настроении. Работа – это вам не шуточки.

– Милая моя женщина, ваша «Альгамбра» сейчас так же далека от нас, как двор царя Навуходоносора. Это нереально.

– Но я должна-а-а, – протянула она с королевской запальчивостью. – Я ничего не желаю слышать.

3

Мистер Коттедж встал из-за стола и отошел к стене замка, где сквозь пролом открывался вид на еще одну стену, только сплошную, состоящую из темных, непроницаемых зарослей. Он присел на землю. Его взгляд перекочевал от маленькой группы за столом на освещенные солнцем скалы по ту сторону ущелья и дикие, пустынные горные склоны, к которым уходил мыс. Возможно, в этом окружении придется провести остаток жизни.

И если не остановить мистера Айдакота, остаток этот мог оказаться весьма коротким. Сиденхем, жена, дети были действительно так же далеки от него сейчас, как двор царя Навуходоносора.

После отправки письма с вокзала он в мыслях почти не возвращался к семье. Но сейчас его кольнуло причудливое желание послать им какую-нибудь весточку или знак. Как странно, что они больше ничего ни от него, ни о нем не услышат! Как они будут без него жить? Не станет ли банк чинить препятствия с доступом к его счету? А страховка? Он давно собирался открыть один общий с женой и один отдельный для нее счет в банке, но так и не сподобился. Один совместный, один отдельный… как подобает каждому мужчине. Внимание мистера Коттеджа вернулось к мистеру Айдакоту, объяснявшему свой замысел.

– Мы должны мысленно приготовиться к тому, что наше пребывание здесь окажется долгим, очень долгим. Не будем заблуждаться на этот счет. Оно может продлиться четыре года, а может – несколько поколений.

Хека его слова заставили насторожиться.

– Что-то я не совсем понимаю, – сказал он, – откуда здесь возьмутся поколения?

– Скоро узнаете, – ответил мистер Айдакот.

– Вот незадача, – пробормотал Хек и крепко задумался, поглядывая на леди Стеллу.

– Нам придется жить в этом мире как маленькой группе чужаков, пока мы покорим его подобно римлянам, покорившим греков, и пока мы не овладеем его наукой и не подчиним ее нашим нуждам. Для этого, возможно, потребуется длительная борьба. Очень длительная борьба. А пока что надо организовать жизнь нашей коммуны. Пока не наступил день воссоединения, мы должны считать себя колонией, гарнизоном. Мы должны держать у себя заложников, сэр, и не только заложников. Для наших целей, если понадобится, мы должны заманить сюда других утопийцев, помоложе, прежде чем их так называемое образование сделает их бесполезными для наших целей, и обучить их на великих традициях нашей империи и нашего племени.

Мистер Хамлоу хотел было что-то сказать, но промолчал.

Месье Дюпон выскочил из-за стола, отбежал на четыре шага, вернулся назад и застыл на месте, глядя на мистера Айдакота.

– Поколения? – повторил Хек.

– Да, – подтвердил мистер Айдакот, – поколения. Ибо мы чужаки, как тот маленький отряд храбрецов, что двадцать пять веков назад воздвиг свою цитадель на Капитолийском холме на берегу стремительного Тибра. Этот мыс – наш Капитолийский холм. Более великий Капитолийский холм более великого Рима в более обширном мире. И подобно отряду римских храбрецов нам тоже следует пополнить наши редкие ряды за счет местных сабинянок, найти себе слуг, помощниц, подруг! Ради великих возможностей, которые открывает такое предприятие, не жалко никаких жертв!

Судя по виду месье Дюпона, идти на жертвы он был готов.

– Но только заключив законный брак, – вставил отец Камертонг.

– Заключив законный брак, – согласился мистер Айдакот. – Таким образом, мы выстоим, покорим эту заброшенную местность и привьем наш престиж, влияние и дух инертному организму упаднического мира Утопии, пока наконец не узнаем секрет изобретения, сделанного Саддом и Прудди, и не найдем способ вернуться к своим, открыв дорогу сюда миллионам обитателей нашей перенаселенной империи.

4

– Минуточку! – сказал мистер Хамлоу. – Только минуточку! Вашей империи!

– Точно, – сказал месье Дюпон, внезапно очнувшись от романтических грез, – вашей империи.

Мистер Айдакот, нахмурившись, посмотрел на него в некотором смущении.

– Я употребил термин «империя» в самом широком смысле.

– То-то и оно, – бросил месье Дюпон.

– Я имел в виду нашу атлантическую цивилизацию.

– Сэр, прежде чем рассуждать о единстве англосаксов и англоязычном племени, – произнес месье Дюпон с растущей едкостью в голосе, – позвольте вам напомнить, сэр, один крайне важный факт, который вы, похоже, упустили из виду. В Утопии, сэр, говорят по-французски. Вот о чем я хочу вам напомнить. Не забывайте об этом. А о жертвах и страданиях, которые Франция возложила на алтарь цивилизации, я и вовсе промолчу.

Его перебил мистер Дюжи:

– Вполне естественное заблуждение. Прошу прощения за поправку, но в Утопии говорят не по-французски.

«Ну конечно, – сообразил мистер Коттедж, – ведь месье Дюпон не присутствовал на встрече и не слышал объяснений проблемы с языками».

– С вашего позволения, сэр, я предпочитаю верить своим ушам, – ответил француз, сохраняя вежливость и достоинство. – Уверяю вас, утопийцы говорят на французском и только на французском, причем с превосходным произношением.

– Они не говорят ни на каком языке, – сказал мистер Дюжи.

– Даже на английском? – насмешливо улыбнулся месье Дюпон.

– Даже на английском.

– На языках Лиги Наций? Ба! Зачем я спорю? Они говорят на французском. Даже бош не стал бы этого отрицать. Только англичанин.

«Вот потеха, – подумал мистер Коттедж. – Рядом нет ни одного утопийца, чтобы развеять заблуждения месье Дюпона, он просто бесподобен в своем упорстве». Мистер Коттедж со смешанным чувством жалости, презрения и негодования наблюдал за кучкой землян, потерявшихся в сумерках бескрайнего, чужого и, быть может, враждебного мира, наблюдая за тем, как они все больше впадают в горячку и запальчивость, споря, какая из трех держав должна «править» в Утопии, строя свои притязания исключительно на алчности и невежестве. По мере того как все больше вырывалась наружу годами пестуемая национальная фанаберия, их голоса то взлетали до крика, то опускались до жаркого шепота. Мистер Хамлоу ничего не желал слышать об «империи». Месье Дюпон не признавал ничего, кроме верховенства Франции. Мистер Айдакот извивался как уж на сковородке. Мистеру Коттеджу это столкновение патриотических предубеждений казалось грызней дворняг на тонущем корабле. В конце концов, мистеру Айдакоту благодаря настойчивости и хитрости удалось взять верх над двумя спорщиками.

Стоя у торца стола, он повторил, что говорил об «империи» в самом широком смысле, и принес извинения за неудачный выбор слова, объяснив, что под «империей» имел в виду всю западную цивилизацию.

– Когда я сказал «империя», – обратился он к мистеру Хамлоу, – я имел в виду наше всеобщее братство и взаимопонимание. – Оратор повернулся к месье Дюпону. – Я имел в виду нашу испытанную, бессмертную Антанту.

– Хорошо еще, что с нами нет русских, – заметил месье Дюпон, – и немцев.

– Верно, – поддержал его лорд Барралонга. – Мы здесь опередили гуннов, и они нас не догонят.

– Как я понимаю, – добавил мистер Хамлоу, – японцам сюда тоже путь заказан.

– Не вижу причин, почему бы нам сразу не ввести барьер для цветных, – высказал мысли вслух лорд Барралонга. – Здешний мир представляется мне миром белого человека.

– В то же время, – произнес месье Дюпон с холодной настойчивостью, – с вашего позволения, я попросил бы точнее определить наши нынешние отношения и дать некоторые гарантии, некоторые реальные гарантии, что величайшие жертвы, которые принесла и продолжает приносить Франция в защиту цивилизованного образа жизни, получат во время этой одиссеи достойное признание и награду. Я прошу всего лишь о справедливости, – добавил месье Дюпон.