Мистер Айдакот на секунду умолк, многозначительно подняв палец.
– Но вслед за этим мы задумаемся. Мы начнем спрашивать, как это делали ваши натуралисты, расправляясь с мухами и прочей докучливой мелюзгой: «Что мы потеряем? Какова цена?» А узнав, что заплатить придется отказом от напряженной жизни, энергии страдания, настоянной на опыте твердости, крысиного, волчьего упорства, которые порождает наша извечная борьба, мы засомневаемся. Остановимся. И в конце концов, сэр, я верю, надеюсь и верю, молюсь и верю, что мы скажем: «Нет!» Мы обязательно скажем: «Нет!»
Мистер Айдакот пришел в настоящий умственный экстаз. Тыкал в воздух маленьким кулачком. Голос звучал то громче, то тише, то рокотал, как раскаты грома. Оратор покачивался, поворачивался во все стороны, взглядом призывал других землян поддержать его, бросал беспризорные улыбки мистеру Дюжи.
Мысль, что наш бедный мир с его грызней и волей случая на самом деле есть жесткая, последовательная и мощная система различных противодействий, контрастирующая с закатной красотой устоявшейся, законченной Утопии, полностью завладела умом мистера Айдакота.
– Я никогда прежде не осознавал так ясно, сэр, насколько велика, ужасна и полна приключений судьба земного человечества. Я взираю на вашу сказочную страну, этот доведенный до божественного совершенства край, где нет места конфликтам…
Мистер Коттедж заметил легкую улыбку на лице женщины, напоминавшей Дельфийскую сивиллу.
– …и я вижу и восхищаюсь его порядком и красотой, как это делает запыленный, стремящийся к возвышенной, таинственной цели паломник при виде прекрасного сада какого-нибудь зажиточного сибарита. И подобно этому паломнику мне хочется задать вопрос, сэр: в чем состоит мудрость такого образа жизни? Ибо, как я надеюсь, сэр, я уже доказал, что жизнь, вся ее мощь и красота рождаются в борьбе, соревновании, противоборстве. Нас выплавили и выковали тяготы, сэр… впрочем, как и вас тоже. Но вы все еще воображаете, будто навсегда покончили с конфликтами. Ваш экономический строй, как я полагаю, представляет собой некую разновидность социализма. Вы упразднили конкуренцию во всех сферах мирной деятельности. Ваше политическое государственное устройство основано на всеобщем единстве. Вы полностью ампутировали бодрящую, облагораживающую угрозу и очищающую, приводящую в чувство реальность войны. Все обустроено, всем всего хватает. Все схвачено. Никакого риска. Если бы, сэр, не одна вещь… Не хочу нарушать ваш безмятежный покой, сэр, но я вынужден робко напомнить об одном забытом явлении – деградации! Что может воспрепятствовать деградации вашего мира? Да и пытаетесь ли вы ей препятствовать? Наказывают ли у вас за нерадивость? Поощряют ли за выдающиеся заслуги и усилия? Что поддерживает в людях предприимчивость и бдительность, если никому не грозят личная опасность и личные потери, за исключением абстрактной угрозы общественного ущерба? Некоторое время вы еще сможете двигаться дальше по инерции. Будет казаться, что вы преуспеваете. Должен признать, что вы, похоже, действительно преуспеваете. Но это красота осеннего увядания! Красота заката! Тем временем параллельные племена в параллельных вселенных продолжают трудиться, страдать, соревноваться, отсеивать слабых и накапливать силу и энергию!
Мистер Айдакот подчеркнул свои слова победным жестом.
– Я не хочу, чтобы вы думали, сэр, будто я критикую ваш мир с враждебных позиций. Моя критика продиктована дружескими чувствами и желанием помочь. Я призрак на вашем пиру, но доброжелательный и извиняющийся призрак. Я задаю эти пытливые, неприятные вопросы, потому что не могу иначе. Так уж ли разумен выбранный вами путь? Да, вы обрели легкость, свет, свободное время. Согласен. Но если действительно существуют мириады других вселенных, о чем вы, мистер Серпентин, так ярко и образно рассказывали, и если одна из них вдруг неожиданно проникнет, подобно нашей, в Утопию, то я должен со всей серьезностью спросить: долго ли продержатся ваши легкость, свет и свободное время? Ведь речь идет о весьма тонкой – неизвестно даже, насколько тонкой – перегородке между бесчисленным количеством миров. Стоя здесь, окруженный драгоценным покоем, сэр, я почти слышу топот жадных полчищ, не уступающих свирепостью и настырностью крысам или волкам, рычание племен, привыкших к боли и жестокому обращению, призывы к отчаянным подвигам и безжалостному истреблению врага.
Мистер Айдакот внезапно оборвал свою речь и слабо улыбнулся. Мистеру Коттеджу показалось, что оратор торжествует победу. Уперев руки в бедра, он неуклюже поклонился и произнес, слегка шепелявя и косясь на мистера Дюжи:
– Сэр, я закончил.
Оратор повернулся в сторону мистера Коттеджа и скривил лицо, будто собираясь подмигнуть. Резко кивнув, словно ударяя молотком по шляпке гвоздя, мистер Айдакот, дернувшись, пришел в движение и вернулся на свое место.
5
Грунт не столько отвечал мистеру Айдакоту, сколько думал вслух в позе мыслителя, поставив локти на колени и подпирая рукой подбородок.
– Да, это верно, что наш мир позабыл о силе крысиных зубов, жадной неутомимости волков, слепой настойчивости ос, мух и болезнетворных микробов. Мы устранили многие силы, сокращавшие жизнь человека, но не потеряли ничего из того, о чем потом могли бы пожалеть. Страдания, грязь, унижение нас самих и других существ либо уже исчезли, либо скоро исчезнут. Однако неправда, что наш мир утратил соревновательность. Почему этот человек так говорит? У нас любой работает, не жалея сил, на общее благо и ради признания заслуг. Никто не может увильнуть от упорного труда или обязанностей, как это делали люди в эпоху Смятения, когда самые подлые и жадные жили и плодились в роскоши, пользуясь невнимательностью и непротивлением окружающих. Почему он утверждает, что мы деградируем? Ведь ему все объяснили. Ленивые и неполноценные среди нас не дают потомства. К чему пугать нас вторжениями из других жестоких, варварских миров? Ведь это мы открываем двери в другие вселенные и, если понадобится, можем снова их закрыть. Потому что у нас есть наука. Мы, когда накопим достаточно знаний, сможем к ним прийти, что и сделаем, они к нам – нет. На свободу из тюремной камеры жизни можно вырваться только с помощью знаний. Что случилось с рассудком этого человека? Земляне находятся в самом начале пути познания. Фактически они все еще пребывают на этапе страхов и табу, который Утопия тоже пережила, прежде чем обрести уверенность и знание. Этот этап наш собственный мир преодолевал во время Последней эпохи смятения. Сознание землян переполнено страхами и запретами, и хотя они уже догадываются, что тоже могли бы управлять своей вселенной, мысль об этом приводит их в ужас. Они гонят ее от себя. Им хочется верить, как это делали их отцы, будто вселенной кто-то управляет и что это лучше, чем управлять ею самим. Ведь в таком случае они получают свободу следовать своим мелочным корыстным побуждениям, не гнушаясь насилия. Пусть миром правит Бог, кричат они, а если не Бог, то конкуренция.
– Наш Бог – эволюция, – вставил внимательно следивший за выступлением мистер Коттедж.
– Какая разница: Бог, эволюция или что-то еще, – лишь бы это была неподвластная вам сила, на которую можно свалить ответственность за отказ от исполнения своего долга. У нас же говорят: «Ничего не пускай на самотек. Все бери в свои руки». Земляне пока еще не выработали привычки видеть действительность без покровов. Этот человек в белом матерчатом ошейнике боится даже обычного мужского и женского тела в его естественном виде. Оно вызывает у него омерзительное возбуждение. А этот человек с увеличительным стеклом в глазу изо всех сил старается убедить себя, что за внешним миром стоит и поддерживает его в равновесии мудрая старенькая матушка-природа. Как вычурно он говорил об этом равновесии! Неужели двух глаз и увеличительного стекла мало, чтобы все четко увидеть? Тот же, кто с таким жаром говорил последним, полагает, что старая ведьма природа служит неисчерпаемым источником воли и силы; главное – предать себя ее капризам и жестоким выходкам, подражать свирепым повадкам и побольше давить, убивать, грабить и насиловать друг друга. Он проповедует замшелый фатализм, выдавая его за научную доктрину. Земляне по-прежнему бояться открыть глаза на то, что представляет собой наша мать-природа. В глубине своего сознания они по-прежнему желают отдаться на ее милость. Наши гости не замечают, что, стоит только включить глаза и волю, как становится ясно: природа бестолкова и слепа, природа не заслуживает благоговения, она чудовищна. Ей наплевать на наши нормы, как и на наши эстетические идеалы. Она породила нас случайно. Все мы ее нелюбимые внебрачные дети. Она то проявляет заботу о нас, то выставляет нас на посмешище, то ласкает, то морит голодом или мучает безо всякого смысла и причины. Она ничего не различает, ей все равно. Одних она возносит на вершину власти и ума, других опускает до жалкого кроличьего бессилия или липкой белесой мерзости тысяч изобретенных ею организмов-паразитов. В природе должно быть что-то хорошее, потому что хорошим в себе мы обязаны ей, но и бескрайнее зло в ней тоже есть. Разве вы, земляне, не замечаете убогость, жестокость и бессмысленную гнусность многих ее порождений?
