Вульгарность – именно такое понятие он использовал в своих мыслях. И к наиболее вульгарным относил самого себя. Он робел перед утопийцами, ощущал себя в их присутствии жалким лицемером, неотесанной деревенщиной, вторгшимся в земной светский салон и испытывающим жгучий стыд за свое низкое происхождение. Все остальные земляне, кроме мистера Дюжи и леди Стеллы, проявляли такую же обидчивую неприязнь существ, страдающих от комплекса неполноценности и отчаянно стремящихся его подавить.
Как и отец Камертонг, водитель мистера Дюжи, очевидно, был шокирован и оскорблен отсутствием на утопийцах одежды. Чувства водителя прорывались наружу в виде жестов, гримас и язвительных реплик вроде «Нечего сказать!» или «Какого?!». Шофер адресовал их по большей части мистеру Коттеджу, к которому как владельцу очень маленького старого автомобиля, видимо, испытывал смешанные чувства глубокого презрения и социальной близости. Он также направлял внимание мистера Коттеджа позой или жестом, пристальным взглядом или гримасой в сочетании со вскинутыми бровями на то, что ему казалось из ряда вон выходящим. У шофера была странная манера указывать на предметы носом и губами, которая в нормальной обстановке позабавила бы мистера Коттеджа.
Леди Стелла, поначалу показавшаяся мистеру Коттеджу современным эталоном женщины благородного происхождения, похоже, заняла оборонительную позицию и вела себя слишком уж по-женски. Один мистер Дюжи сохранял некоторый аристократический апломб. Он всю жизнь слыл великим человеком на Земле и не видел причин сомневаться в собственном величии в Утопии. На Земле он был мало чем занят, кроме как проявлением интеллектуального интереса, что приносило очень неплохие результаты. Его острый пытливый ум, лишенный каких-либо верований, убеждений и революционных порывов, с чрезвычайной легкостью позволял ему играть роль выдающейся личности, исследующей в дружелюбной, но ни к чему не обязывающей манере институты чужого государства. «Скажите-ка» – эта поощрительная фраза то и дело мелькала на протяжении всей беседы.
Наступал вечер. Чистое небо Утопии сверкало золотом заката, нагромождения облаков над озером поменяли цвет с розового на темно-багряный. В эту минуту вниманием мистера Коттеджа завладел мистер Руперт Айдакот, нетерпеливо ерзавший на своем месте, который пробормотал:
– Я должен кое-что сказать…
Вдруг он вскочил и вышел на середину полукруга, откуда раньше произносил свою речь мистер Дюжи.
– Мистер Серпентин, мистер Дюжи, я был бы рад высказать некоторые соображения, если вы предоставите мне слово.
4
Мистер Айдакот снял серый цилиндр, подошел к своему месту, опустил его на скамью и, вернувшись в апсиду, окинул назад полы сюртука, упер руки в бедра, выпятил подбородок, с минуту обозревал аудиторию то ли с хитрым, то ли с дерзким выражением, что-то невнятно пробормотал и начал говорить.
Вступление получилось блеклым. Мистер Айдакот страдал небольшим дефектом речи – младшим братом шепелявости и пытался спрятать его за гортанными звуками. Первые несколько фраз были извлечены на свет божий неравномерными рывками. До мистера Коттеджа наконец дошло, что оратор излагает недвусмысленную точку зрения – по-своему взвешенный, вразумительный взгляд на Утопию. Мистер Коттедж не соглашался с критикой, более того, решительно ее отвергал, но был вынужден признать, что она отражала знакомый склад ума.
Мистер Айдакот начал с пылкой похвалы красоте и порядку Утопии, отметил «здоровый румянец на каждой щеке», воздал должное изобильности, безмятежности и удобству утопийской жизни.
– Силы природы, – сказал он, – здесь укротили и подчинили единственной цели – материальному удобству человека.
– А как же Садд и Прудди? – пробормотал мистер Коттедж.
Мистер Айдакот или не расслышал реплику, или пропустил мимо ушей.
– В первый момент, мистер спикер, то есть мистер Серпентин, я подчеркиваю: в первый момент ваш мир производит на разум землянина ошеломляющее впечатление. Стоит ли удивляться, – он быстро взглянул на мистера Дюжи и мистера Коттеджа, – что восторг вскружил голову некоторым из нас? Стоит ли удивляться, что на время почти волшебная красота заворожила нас и заставила позабыть многое заложенное в нашей собственной природе, позабыть глубокие, сокровенные побуждения, влечения, потребности и воскликнуть: «Вот он, сказочный край. Давайте подчинимся его правилам, пристроимся к его продуманной, упорядоченной роскоши, останемся здесь до конца наших лет». Я тоже, мистер… мистер Серпентин, на время поддался этим чарам. Но только на время. Уже сейчас меня переполняют сомнения.
Яркий, стремительный ум мистера Айдакота вцепился в тот факт, что каждый этап прополки и очищения Утопии от вредителей, паразитов и болезней приносил попутные ограничения и потери. Или, точнее, этот факт вцепился в его ум. Мистер Айдакот проигнорировал взвешенность и осторожность, сопровождавшие каждый шаг на пути к превращению планеты в безопасное и благотворное поле человеческой деятельности. Он заранее решил, что каждое приобретение таило в себе утрату, принялся преувеличивать размеры потерь и плавно скатился к неизбежной для участника парламентских дебатов аналогии – выплескиванию ребенка из купели вместе с водой. Утопийцы, заявил он, вели чрезвычайно легкую, надежную и, если будет позволено так выразиться, гедонистическую жизнь (мистер Коттедж заметил: «Но они же работают»), однако вместе с исчезновением тысяч поводов для раздражения и недовольства не потеряно ли нечто более великое и ценное? Да, жизнь на Земле небезопасна, полна боли и тревог, полна напастей, горестей и бед, но также – причем по этой самой причине – преподносит моменты душевного накала, надежд, радостных неожиданностей, счастливого избавления, свершений, которые размеренная жизнь в Утопии, похоже, не в состоянии подарить.
– Вы избавились от конфликтов и неприятностей. Не избавились ли вы заодно от животрепещущих реалий бытия? – наседал мистер Айдакот.
Он произнес речь во хвалу земной жизни. Подчеркнул ее активность, как если бы окружающее великолепие не предполагало активных усилий. Вещал о «громогласном шуме густонаселенных городов», «энергии миллионных масс», «мощных приливных волнах коммерции, промышленного производства и военного дела», которые, «колыхаясь, накатывали на улья и гавани земного племени и снова отступали».
Мистер Айдакот умел подбирать образные фразы и компенсировал нехватку истинного красноречия творческим подходом. Мистер Коттедж перестал обращать внимание на небольшой дефект речи и хрипотцу. Оратор смело признал все земные пороки и угрозы, перечисленные мистером Дюжи. Все сказанное мистером Дюжи – правда. Однако все, что сказал мистер Дюжи, далеко от истины. Нам знакомы и голод, и эпидемии. Нас преследуют тысячи болезней, давно искорененных в Утопии. Нас мучают тысячи невзгод, знакомые Утопии только по древним преданиям.
– Крысы грызут наши припасы, нас донимают и сводят с ума мухи. Порой жизнь смердит и воняет. Я это признаю, сэр. Я это признаю. Мы испытываем неведомые вам даже в страшном сне неудобства и нужду, тревоги, мучения души и тела, огорчения, ужас и отчаяние. Да! Но разве нам неведомо высокое? Я бросаю вам вызов! Что вы с вашей бесконечной безопасностью можете знать о напряжении сил, неистовом, подстегиваемом ужасом предельном напряжении сил, которого требуют многие наши дела? Что вы можете знать о передышках, временном затишье, спасении от опасности? Представьте себе все оттенки нашей радости за пределами вашего понимания! Что вы знаете о блаженстве первых дней выздоровления после тяжелой болезни? О счастье вырваться из опостылевшего окружения? О сладости победы, когда на карту поставлены жизнь или состояние? О выигрыше пари с безнадежной ставкой? Об освобождении из заточения? Кстати, сэр, говорят, что в нашем мире есть даже такие, кто находит упоение в страдании как таковом. Потому что наша жизнь ужаснее, сэр, она имеет, неизбежно имеет яркие моменты, которые вам неведомы. Наша жизнь – это жизнь титанов, в то время как ваша – красивая картинка. Нас она делает сильными, закаляет, оттачивает, как булатный меч. Вот о чем я хотел сказать. Отберите у нас земной хаос, горести и расстройства, нашу высокую смертность и жуткие болезни, и наши мужчины и женщины сначала скажут: «Да-да! Мы согласны!» – но только сначала, сэр!
