Когда помещение почти опустело, Хозяин вынул трубку изо рта и негромко добавил:

— А вас, товарищ инспектор, я попрошу зайти ко мне.

Мы прошли в кабинет Сталина. Он неспешно раскурил трубку, привычно прохаживаясь вдоль длинного стола.

— Вы, товарищ Брэжнев, были в Киевском округе, с головой ушли в дела политуправления и, должно быть, нэ знаете последних новостей по линии наркоминдела, — Сталин остановился и посмотрел на меня сквозь сизый дым. — Назревает война между Абиссинией и Италией. Товарищ Литвинов считает, что война эта уже неизбежна.

Я нахмурился, быстро анализируя ситуацию. Мое послезнание тут же услужливо развернуло карту будущих событий. Эта авантюра Муссолини в Африке запустит цепную реакцию. Лига Наций введет беззубые санкции, Франция с Англией осудят (формально, для галочки), но в результате этой войны произойдет окончательный переход Италии в лагерь Гитлера. А значит, у Берлина окажутся развязаны руки на предмет Рейнской области, аншлюса Австрии, и многого, многого другого.

— Дело становится все хуже, Европа плавно катится к большой войнэ, — словно читая мои мысли, произнес Сталин,. — Нам надо срочно укреплять наши вооруженные силы. И в связи с этим, товарищ Брежнев, ускоряйте запуск в производство вашего истребителя И-17.

Это было неожиданно.

— Иосиф Виссарионович, но ведь еще даже не закончены государственные испытания! Конструирование еще не закончено, не проведено ни полных заводских, ни войсковых испытаний. Машина объективно сырая, мы только-только выявляем узкие места…

Сталин прервал меня мягким, но непререкаемым жестом.

— Я в вас вэрю. Все получится. Машина хорошая, хотя ее, конечно, надо доработать. Но о серийном производстве надо думать уже сейчас. Времени на долгие раздумья у нас не осталось. В войсках ее освоят.

Понимая, что спорить с такой логикой в условиях надвигающейся грозы бессмысленно, я согласно кивнул. — Хорошо. Тогда надо немедленно выбрать завод для выпуска. Под эту задачу надо задействовать наши самые крупные мощности. Предлагаю Горьковский завод номер двадцать один, и, возможно, потребуется еще один завод-дублер.

Я замолчал на секунду. Внутри меня все кипело после поездки в Киев, и сейчас был идеальный момент, чтобы попытаться донести до вождя всю глубину проблемы.

— Иосиф Виссарионович… Глядя на то, что происходит в Европе, и видя реальное, а не бумажное состояние нашей армии, я испытываю глубочайшую тревогу. Если враг ударит по-настоящему, без политесов, наши западные рубежи могут не выдержать первого удара.

Сталин перестал раскуривать трубку и тяжело, не мигая, посмотрел на меня. Я не отвел взгляда.

— Возможно, и даже вероятно, что удар противника заставит нас отступить намного дальше, чем предполагает наш Генеральный штаб. Возможно, до Москвы.

Сталин нахмурился.

— Что вас заставляет так думать? — резко спросил он. — Это какое-то пораженчество!

— Товарищ Сталин, — поспешил я объяснить свою мысль — с той стороны тоже не дураки сидят! Если они будут нападать на нас, то соберут большие силы. Достаточные, по их мнению, для нанесения нам поражения. А значит, удар будет силен. Причем враг наверняка постарается поразить наши промышленные центы. Если европейская часть страны станет зоной боев, наша стратегическая промышленность окажется под угрозой уничтожения, — жестко закончил я. — Поэтому я предлагаю немедленно сделать резервный авиазавод глубоко в тылу. В Новосибирске.

Сталин несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Моя резкая оценка армии его явно задела, но все же он кивнул.

— Сибирь… Это разумно. Я обещаю проработать этот вопрос с Госпланом. А теперь вернемся к вашим словам об армии. Вы бросаетесь очень серьезными обвинениями, товарищ Брэжнев…

Сталин выдержал долгую паузу. Неспешно вернувшись к столу, он сел в кресло и отложил потухшую трубку.

— Значит, вы считаете, что всё, что происходило в Киевском округе у товарища Якира — это пустая трата государственных денег и чистая показуха? — голос вождя звучал ровно, но в нем чуствовалось напряжение. — Вы обвиняете командующего округом в сознательном обмане партии?

Я не стал отрекаться от своего, уже высказанного, мнения. Все слова произнесены и отступать, в сущности уже некуда.

— Это не личный обман Якира, Иосиф Виссарионович. К сожалению, все сложнее: это врожденная болезнь нашей военно-бюрократической системы. Иона Эммануилович выполнял дипломатическую задачу — пустить пыль в глаза французам. Плюс обычное желание отчитаться об успехах: все обучены, всё замечательно. Но беда в том, что мы учим войска побеждать на бумаге, а не в поле. Иностранные атташе, может, и аплодируют, а я смотрю и вижу, как в реальном бою всё это пойдет прахом

Сталин чуть прищурился, оценивая мою непреклонность, а затем неожиданно сменил тему.

— Хорошо. Оставим пока Киевский округ в покое. А что вы скажете о товарище Уборевиче? Вы ведь с ним знакомы. Иероним Петрович сейчас готовит большие маневры в Белоруссии.

— Иерониму Петровичу я доверяю, — твердо ответил я. — Он настоящий военный, суровый практик. На мой взгляд, он один из немногих в нашем высшем командовании, кто действительно понимает суть и темп современной маневренной войны.

— Раз вы так высокого о нем мнения… — Сталин едва заметно усмехнулся. — Не желаете ли вы навестить Белорусский военный округ? Посмотреть, нет ли и там этой вашей «показухи»? Внести, так сказать, свои коррективы прямо в процессе.

Предложение застало меня врасплох. Только-только я проторчал два месяца в командировке, вдали от семьи. И что же — снова здорово?

Но в то же время что-то кольнуло меня в самую душу. Это был вызов. И одновременно — невероятный шанс. Но ехать туда в статусе простого проверяющего было бы бессмысленно.

— Иосиф Виссарионович, если я поеду туда просто как высокопоставленный гость, мне покажут ровно такой же спектакль, только минского разлива. Уборевич — практик, но он тоже заложник системы. Если вы действительно хотите встряхнуть армию и узнать, чего она стоит на самом деле, мне нужны полномочия. Особый мандат от ЦК.

— Какие именно полномочия? — сухо уточнил Сталин.

— Право прямо вмешиваться в ход учений. Менять вводные без согласования со штабом маневров и посредниками. Запрещать заранее подготовленные маршруты выдвижения и выглаженные поля. Фактически — право устраивать войскам… назовем это «контролируемый хаос». Только так мы проверим, умеют ли наши командиры думать самостоятельно.

Сталин молчал, обдумывая услышанное. Он прекрасно понимал: то, что я прошу, вызовет ярость у всей армейской верхушки. Никто не любит, когда ломают их годами выстроенные схемы и выставляют в невыгодном свете.

— Хорошо, — наконец произнес он. — Вы получите такие полномочия. Товарищ Поскребышев подготовит документ. Но помните, товарищ Брежнев: если вы своим хаосом парализуете округ и не дадите внятного результата, военные вам этого не простят. И я тоже.

— Я это понимаю, — кивнул я, забирая со стола свою папку. — Но лучше пусть они злятся на меня сейчас, чем будут проклинать нас всех потом… в сорок… когда придет настоящая беда.

На следующий день я появился в своем кабинете на Старой площади. Поезд на Минск уходил завтра вечером, а мне надо было дать кучу указаний. Прежде всего, дело касалось запуска в производство И-17. Испытанные и продемонстрированные над Тушино прототипы были лишены многих важных для боевой машины элементов — вооружения, протектирования баков, бронеспинки, рации. Надо было сделать образец, который можно предъявить промышленности в качестве эталона, а соответственно, — отдать распоряжения Яковлеву и руководству авиапрома.

Кроме того, стоило выяснить, как идут дела у Поликарпова с двухдвигательным штурмовиком и у Туполева с СБ.

И был еще один вопрос с дальним бомбардировщиком. Управление ВВС РККА считало необходимым иметь 2 двухмоторного бомбардировщика: скоростной и дальний. Различались они профилем крыла и целями применения: дальний нужен был для ударов по тылам противника, скоростной — для фронтовой авиации. Первый — СБ — уже находился в работе, а вот с дальним самолетом все было сложно. Туполев вел работы сразу над ДБ-А и над ТБ-7 (будущим Пе-8). Но и тот и другой самолет не обещали хороших показателей. Теперь, когда у нас были и М-25 и М-100, можно было взяться за этот самолет всерьез.