— А теперь перейдем к авиации, — убавив тон, продолжил я, не глядя на багровеющего Тухачевского. — Товарищ замнаркома только что блестяще живописал, как мы будем стирать оперативные резервы врага в порошок массированными ударами с воздуха. Звучит грозно. Только как вы собираетесь массировать то, что изначально распылено? Наша организационная структура Воздушных сил глубоко архаична. Самолеты тонким слоем размазаны по пехотным и кавалерийским корпусам. У каждого общевойскового командира есть своя, карманная эскадрилья. Вы серьезно думаете, что в хаосе и неразберихе реального сражения вы сможете что-то массировать? Что командарм или комкор по первому зову отдаст свои самолеты соседу для создания того самого ударного кулака?

Тухачевский открыл было рот, чтобы возразить, но нужных слов, видимо, не нашел.

— Никогда он их добровольно не отдаст, — жестко констатировал, глядя в зал. — В итоге вместо сконцентрированной мощи, способной проломить любой фронт на узком участке, мы бьем растопыренными пальцами. Сама концепция глубокой операции требует абсолютной концентрации средств. А ваша текущая штатная структура диктует их безнадежное распыление. Это не война будущего, товарищи. Это тупик.

В этот момент, чутко уловив настроение мрачно молчащего Сталина, в разговор вступил Ворошилов. Поняв, что инспектор ЦК бьет наверняка и с ведома Хозяина, Климент Ефремович решил дистанцироваться от провала командования округа и сохранить лицо Наркомата.

— Товарищ инспектор прав, — тяжело вздохнув, веско произнес нарком обороны, заставив зал вздрогнуть. — Приходится с горечью констатировать, что на учениях так поступают оттого, что войска и командиры пока должным образом не подготовлены. Нам еще очень многое предстоит сделать в смысле обучения. Показухой врага не напугаешь.

Повисла тяжелая, густая пауза, прерываемая лишь скрипом стульев. Оказавшись в изоляции, Михаил Николаевич предпринял последнюю, отчаянную попытку спасти фасад своей концепции.

— Вы намеренно сгущаете краски! — глухо, но с нажимом произнес замнаркома, опираясь обеими руками о стол. — Танки можно починить, радистов — доучить. Но вы замалчиваете, что мы продемонстрировали совершенно новые, нигде в мире не опробованные тактические приемы. Чего только стоит наш воздушный десант! Впервые в мировой истории мы выбросили в глубоком тылу свыше тысячи парашютистов, а затем посадочным способом доставили еще полторы тысячи бойцов с техникой и артиллерией. Ни одна армия мира не способна на такое!

Оторвавшись от своих записей, внимательно посмотрел на бледное лицо теоретика.

— Давайте детально разберем ваш десант в Броварах, — спокойно парировал, перелистывая страницу блокнота. — Открываем отчеты посредников. Сводный парашютный полк после выброски собирался недопустимо долго. Передовая рота, обязанная с ходу захватить летное поле, безнадежно опоздала. И что произошло дальше?

Обведя взглядом притихший президиум, я пояснил, что, собственно, вышло из десанта. Ничего хорошего. Как потом, в войну, под Каневым…

— Не дожидаясь доклада о захвате аэродрома, вы пустили на посадку тяжелые корабли ТБ-3 с основным десантом. Шестьдесят гигантских, неповоротливых машин садились на поле, за которое еще шел бой! В условиях реальной войны там не понадобилась бы даже зенитная артиллерия. Да их бы уничтожили еще в воздухе! Вы бы потеряли и самолеты, и людей. А выброшенные ранее парашютисты, оставшись без поддержки тяжелого оружия, были бы раскатаны подошедшими резервами противника. Вы делаете вид, что десант получился. А на самом деле это провал, Михаил Николаевич. Полный провал. И об этом надо говорить открыто сейчас. Завтра будет поздно!

Тухачевский, скривившись, тяжело осел на стул. Возражений не последовало.

Закрыв блокнот, аккуратно положил его на трибуну. Пришло время подводить черту.

— Эти маневры, товарищи, обошлись государству в колоссальную сумму. Но показали они лишь одно: наши войска способны передвигаться по ровной местности и выполнять заранее расписанные приказы в тепличных условиях. Командиры умеют читать карты. Штабы умеют чертить красивые стрелы на кальке, зная, что противник будет действовать строго по их сценарию. Теорию мы усвоили. Но вести реальный бой — с грязью, кровью, ненадежной связью, и, самое главное, с внезапными вводными — Красная Армия пока не умеет.

В зале повисла мертвая тишина. Никто из высшего комсостава не решился издать ни звука. Слишком страшным оказался озвученный диагноз, и слишком весомой — поддержка Ворошилова, уже открестившегося от этого спектакля.

За столом президиума неторопливо поднялся Сталин. Подойдя к пепельнице, он неспешно, с легким стуком выбил трубку. Звук разнесся по замершему залу, словно удар судейского молотка.

Окинув присутствующих тяжелым, нечитаемым взглядом, вождь остановил его на мне.

— Товарищ инспектор ЦК нарисовал нам весьма… поучительную картину, — негромко, с характерным акцентом произнес Иосиф Виссарионович. — Критиковать, однако, всегда проще, чем строить. Разрушать иллюзии полезно. Но армии нужно воевать.

Выдержав короткую паузу, Сталин задал главный, предельно прагматичный вопрос, мгновенно переводивший дискуссию из плоскости избиения теоретиков в плоскость созидания:

— Что предлагаете делать, товарищ инспектор?

Выдержав тяжелый, изучающий взгляд Хозяина, я ответил предельно четко, без лишних предисловий.

— Предлагаю в корне менять саму методологию боевой подготовки, товарищ Сталин. Сегодня мы учим армию по принципу школьной зубрежки. Командиры сдают экзамен, заранее зная, какой билет вытянут. А должны учиться управлять хаосом.

— О чем вы? — хмуро спросил Климент Ефремович.

— Маневры должны перестать быть парадом. Это должна быть безжалостная проверка. Условия, максимально приближенные к боевым. Никаких заранее утвержденных и розданных в войска планов розыгрыша. Командиры должны получать пакет с боевой задачей за час до марша, а не за две недели. Никаких сведений о противнике пусть сами ведут разведку и выясняют, что за местность перед ними и кто им противостоит.

Тухачевский сидел неподвижно, сжав челюсти. Ворошилов хмурился, внимательно слушая.

— Посредники на учениях должны не подгонять войска под красивый результат, а создавать им максимальные проблемы, — продолжил я. — Имитировать внезапную потерю связи, условно подрывать мосты перед носом у наступающих колонн, забрасывать диверсионные группы в тылы. Создавать невыносимые условия. Никаких сценариев! Как мы будем учить командиров, если вместо реального командования от них требуется, по сути, зачитать приказы по бумажке? Пусть комкоры проваливают задачи, глохнут в болотах и блуждают по лесам сейчас, в мирное время. За это мы их, в худшем случае, просто снимем с должностей. Если они сделают это на войне — мы потеряем страну. Пусть лучше до седьмого пота умываются грязью на полигонах, чем потом истекают кровью на фронте.

По залу заседаний словно пронесся ледяной сквозняк. Видно было, что многие признают мою правоту.

— Чтобы это не осталось просто благим пожеланием, — я перешел к главному аппаратному ходу, — прошу дать мне две недели. Я подготовлю развернутый доклад и проект директивы ЦК по линии инспекторского надзора за обучением войск. Этот документ зафиксирует новые, обязательные правила проведения любых войсковых учений для Наркомата обороны.

Сталин неторопливо достал из кармана френча спички.

— Командиры будут жаловаться, — наконец произнес Иосиф Виссарионович, выпуская сизый дым. — Но ви правы. Война не прощаэт расхлябанности. Готовьте вашу директиву, товарищ инспектор. Срок — две недели.

Сталин чуть повысил голос, обращаясь уже ко всему залу:

— Совещание окончено. Товарищи военные могут быть свободны.

Заскрипели отодвигаемые стулья. Участники заседания потянулись к выходу — кто-то подавленно молчал, кто-то тихо, сквозь зубы переговаривался с соседями. Михаил Николаевич покинул зал одним из первых, не взглянув в мою сторону.