Я едва заметно улыбнулся. Не ошибся я в этом человеке. Мы говорили на одном языке. Сработаемся.

— Вы устали с дороги, Павел Семенович? — спросил я, вставая из-за стола.

Рыбалко пожал плечами:

— Отосплюсь когда-нибудь. Как там у Чехова — мы отдохнем, увидим небо в алмазах… А что?

— Тогда прямо с поезда пересаживайтесь на другой. Я приглашаю вас немедленно принять участие в больших маневрах в Белоруссии. Мы выезжаем сегодня вечером.

Он вопросительно приподнял бровь, ожидая пояснений.

— Едем мы туда не гостить! У меня на руках мандат от ЦК с особыми полномочиями. Моя цель — радикально реформировать саму армию и систему политуправления, сделав ее по-настоящему действенным инструментом.

Я подошел к окну, за которым шумела предвечерняя Москва.

— Политработник больше не будет просто попом-проповедником с цитатником Маркса наперевес. Он должен стать аудитором, кадровиком и контролером, который не даст строевым командирам завраться в своих штабных донесениях. Нам нужно ломать показуху, выявлять реальных лидеров и выкидывать из армии бездарностей до того, как они положат людей в настоящем бою. И мне нужны такие люди, как вы, чтобы оценивать происходящее не по красивым отчетам, а по законам войны.

Рыбалко слушал внимательно, и я видел, как разгораются его глаза. Конечно, ему, боевому мужику, до смерти осточертела армейская бюрократия.

— У меня чрезвычайные полномочия, — продолжал я завлекательные речи. — И желание серьезно реформировать всю систему. Задача посложнее Авгиевых конюшен, как вы понимаете. Но зато польза для армии может быть невероятна. Вы со мной?

Он тяжело поднялся из кресла, одернул гимнастерку и коротко кивнул:

— Я согласен. Когда поезд?

Поезд «Москва — Минск» мерно покачивался, набирая ход и унося нас на запад. В купе горел мягкий свет, на столике позвякивали ложечки в стаканах с крепким чаем, рядом лежала нехитрая дорожная снедь — нарезанный хлеб, колбаса и пара яблок.

Рыбалко, немного пришедший в себя после суматошных сборов, переездов и московской суеты, отхлебнул горячего чая, посмотрел на меня с прямотой человека, привыкшего рубить с плеча правду-матку:

— Так как вы видите работу новых политорганов, Леонид Ильич? Что конкретно комиссары должны делать по-новому?

Вопрос заставил меня крепко задуматься. Тут столько всего, что в двух словах и не расскажешь! Впрочем, дорога длинная, до Минска еще далеко.

— Пожалуй, начинать надо с разрушения круговой поруки, Павел Семенович. С борьбы за элементарную честность, донесение правдивой информации до вышестоящих инстанций. Вы знаете, система нашего управления отличается очень высокой централизацией. (тут Павел Семенович понимающе кивнул). Так вот: политрук не должен быть просто удобным приложением к командиру, докладывающим в один голос с ним ради того чтобы не выносить сор из избы. Если командир приукрашивает реальность, скрывает поломки техники, задержки на марше или бардак в подразделении — комиссар обязан дать наверх правдивую картину. Нам нужно полноценное информирование о том, что действительно происходит в армии, а не сладкие сказки. На всех уровнях! И самое главное, чтобы это вообще работало — сделать комиссаров заинтересованными, вы понимаете, лично заинтересованными в том, чтобы выявлять недостатки.

Рыбалко вновь медленно кивнул. Начинавший служить еще в Гражданскую, Павел Семенович и сам мог бы много порассказать мне про то, как на всех уровнях скрывают правду от высшего руководства.

— Во-вторых, кадры, — продолжил я. — Комиссар должен чутко держать руку на пульсе, анализировать настроения среди солдат. Но не для того, чтобы писать кляузы. Цель — выявлять природных лидеров. Нашел толкового, инициативного бойца, который в критической ситуации берет командование на себя — бери на карандаш и отправляй на командные курсы. Точно так же надо оценивать действующий комсостав. Толковых практиков двигать вверх, а «паркетных» генералов и бездарностей — безжалостно дисквалифицировать и гнать с командных должностей. И все это — без какого-либо кумовства. Это будет непросто. Но возможно.

Посмотрев в темное окно, где проносились редкие огни полустанков, я озвучил свою главную тревогу:

— Особенно меня беспокоит отсутствие у нас реального опыта современной войны. И неспособность наших войск его наработать. С такими отрепетированными, театральными маневрами и учениями, какие Якир устроил в Киеве, мы ничему не научимся. Мы просто занимаемся самообманом за государственный счет.

— Товарищ Брежнев, у многих командиров есть опыт гражданской войны… — начал было Рыбалко, но я его перебил.

— Гражданская война — это немного не то. Сами знаете, техника ушла далеко вперед. Вы это видели в Синцзяне. А в будущем это проявится еще сильнее. Нельзя сказать чтобы ее опыт совсем уж бесполезен, но… Но в целом, надо готовиться к иному. Самим мысленно создать образ будущей войны и готовить к ней войска. Чтобы выжить в той мясорубке, которая скоро начнется в Европе, косметических правок мало. Надо кардинально и сильно менять всю нашу армию!

Рыбалко молчал, глядя на остывающий чай. Перед его глазами явно стояли пыль, хаос и кровь азиатских боев. Мы еще долго проговорили, обсуждая, что именно можно сделать. Мы оба понимали, что нам предстоит первый, тяжелый и грязный бой с армейской бюрократией. И для успеха мне очень нужно было заручиться поддержкой Уборевича.

Раннее утро вползало в купе вместе с сизым туманом, клочьями висевшим над низинами. Поезд уже пересек невидимую черту, за которой начинались земли Белорусского военного округа. Ритмичный перестук колес стал тише, словно сам состав боялся потревожить эту предутреннюю тишину.

Павел Семенович спал на нижней полке — тяжело, по-солдатски, вытянув натруженные ноги. Я же так и не смог сомкнуть глаз. Опершись лбом о холодное стекло в коридоре вагона, я всматривался в проплывающие мимо пейзажи.

Для любого другого пассажира это были просто красивые виды: густые сосновые боры, перемежающиеся заболоченными поймами речушек, мирные деревеньки с редкими огоньками в окнах. Но я видел другое. Мое проклятое послезнание услужливо накладывало на эту мирную панораму карты 1941 года.

Вот эти леса — идеальные районы сосредоточения для засад и будущие партизанские края. А эти болота, которые сейчас кажутся просто досадной помехой, станут непреодолимым барьером для танковых групп Гота и Гудериана… конечно если, мы успеем правильно выстроить здесь оборону.

Я смотрел на проплывающие мимо перелески и видел географию будущей трагедии. Брест — Минск — Смоленск. Кратчайший путь на Москву. «Минские ворота». В голове всплывали страшные термины из учебников истории, которых здесь еще никто не читал: «Белостокский выступ», «Минский котел», катастрофический разгром Западного фронта в первые недели войны. Здесь еще не было войны, но незримый нож уже был занесен над этим краем.

Взгляд невольно фиксировал детали: вот узкий мост через безымянную речку. Выдержит ли он мои новые тяжелые танки? Насыпь железной дороги слишком высокая — отличная позиция для противотанкистов, но и прекрасная мишень для немецких пикировщиков. Проселочные дороги внизу превратятся в кашу после первого же серьезного дождя — это и наша беда, и наше спасение.

Я понимал, что «Линия Сталина», эти бетонные коробки укрепрайонов, в реальности окажутся почти бесполезными. Граница отодвинется, и эти доты станут просто памятниками неверной стратегии. Нам нужна маневренная оборона. Здесь, в этих лесах, нужно было учить войска воевать по-настоящему: умело, жестоко, изобретательно, не давая врагу продыху на марше. На самом деле Белоруссия — это почти готовый укрепрайон: болота, озера, многочисленные дефиле превращают ее в очень сложный театр боевых действий. Если умело воспользоваться рельефом, соответственно подготовить войска, — можно рассчитывать на успех.

Поезд начал заметно замедлять ход. Загромыхали буксы, тяжелый перестук на стыках рельсов стал все реже и реже, и вот уже впереди показались серые строения минского вокзала. На перроне виднелись военные патрули и люди в длиннополых шинелях. Павел Семенович проснулся и стал спешно собираться, а я все прокручивал в голове предстоящую задачу.