— Так вот, товарищи, прошедшие Киевские маневры доказали всему миру: Красная Армия больше никогда не увязнет в позиционной войне! Мы нашли действенное противоядие. И имя ему — глубокая наступательная операция!

По рядам пробежал одобрительный гул. Ворошилов в президиуме важно кивнул. Сталин неторопливо раскуривал трубку, сквозь прищур наблюдая за докладчиком.

— Сущность нашей теории, которая теперь блестяще подтверждена практикой, заключается в синергии новых родов войск, — голос замнаркома набрал силу, зазвучал металлом. — Мы больше не будем толкать оборону в лоб. Благодаря массированному применению новейшей штурмовой авиации и танков поддержки пехоты, РККА способна расколоть вражеский фронт одним сокрушительным ударом на всю тактическую глубину! Мы бьем не только по окопам, мы одновременно накрываем их артиллерию, их штабы, их узлы связи. Мы ослепляем и оглушаем врага.

Тухачевский выбросил руку вперед, словно указывая направление главного удара.

— А затем происходит главное. В пробитую брешь неудержимой лавиной хлынут наши танковые группы дальнего действия и кавалерия! Они не станут топтаться на месте. Они уйдут в прорыв на десятки километров.

В зале послышались аплодисменты.

— Особую роль, товарищи, сыграют наши десантные силы. Тяжелые бомбардировщики сбросят на головы отступающего противника парашютные десанты. Воздушная пехота захватит переправы, перережет дороги и парализует оперативные резервы врага, не дав им заткнуть дыры во фронте. Противник окажется окружен, рассечен на части и уничтожен!

Заместитель наркома перевел дух и обвел зал торжествующим взглядом.

— Под Киевом мы показали, как это работает. В маневрах были задействованы сотни танков, тысячи парашютистов, крупные силы авиации и артиллерии. Округ товарища Якира продемонстрировал превосходную выучку, идеальное взаимодействие воздушных, десантных, бронетанковых сил и стрелковых частей. Мы перешагнули через траншейную войну прошлого. Красная Армия к войне будущего — готова!

Тут зал просто взорвался аплодисментами. Сначала зааплодировали в первых рядах, затем целиком овация накрыла собрание. Хлопали искренне, с энтузиазмом. Высший комсостав страны праздновал рождение непобедимой военной машины. Иностранные атташе, чьи восторженные отчеты уже наверняка летели в европейские столицы, служили лучшим подтверждением этого триумфа.

Сидя за своим столом, я смотрел на бушующий от восторга зал и чувствовал только холодную, расчетливую ярость.

Теория глубокой операции действительно была гениальной. Тухачевский не ошибался в стратегии. Он ошибался в реальности. Под гром этих аплодисментов наркомат обороны с упоением принимал красивый, выверенный до секунды тепличный спектакль за истинную боеготовность. Слушая эти гладкие фразы, я вспоминал посаженных за рычаги командиров танков и пехоту, плотной толпой бредущую по полю.

Дождавшись, пока овация пойдет на спад и Тухачевский под одобрительные реплики вернется на свое место в президиуме, я открыл свой блокнот, до отказа набитый сухими цифрами убийственных фактов, и поднял руку, прося слова.

Звучало это как музыка. Замнаркома с нескрываемой гордостью расписывал идеальное взаимодействие родов войск, несокрушимость стальных армад и блестящую выучку командиров. Сталин слушал, мерно выпуская клубы табачного дыма, и его лицо оставалось абсолютно непроницаемым.

Слушая эти гладкие, выверенные академические фразы, молча смотрел в свои исчерканные записи. В памяти вместо идеальных штабных схем стояла реальная картина: бредущая толпой пехота, стреляющие наугад командиры-мехводы и выжженный ресурс моторов. Сама по себе теория глубокой операции была правильной, прорывной и абсолютно логичной. Но техническое и кадровое исполнение отставало от нее на десятилетия. Наркомат обороны с искренним восторгом принимал красивый тепличный спектакль за реальную боеготовность. Внутри медленно закипала холодная, расчетливая ярость. Дождавшись, пока докладчик завершит речь и сорвет шквал аплодисментов, приготовился взять слово.

Дождавшись, пока стихнут аплодисменты, поднялся с места. Раскрыв блокнот, не спеша подошел к трибуне. Зал, еще не остывший от победных реляций, смотрел на меня с благодушным любопытством.

— Товарищ Тухачевский нарисовал захватывающую картину, — негромко начал, оглядывая ряды командиров. — Но я вынужден вас разочаровать. Этот великолепный спектакль под Киевом совершенно ничего не подтвердил и не опроверг.

Собравшиеся насторожились. В повисшей мертвой тишине скрипнула чья-то портупея. Михаил Николаевич, уже успевший сесть в президиуме, резко подался вперед, багровея.

— Это преступление, товарищи, — я повысил голос, стремясь донести свои доводы для каждого. — У нас красноармейцы служат слишком короткие сроки, чтобы тратить драгоценное время на дешевые театральные постановки.

— Вы забываетесь, товарищ инспектор ЦК! — вспыхнул Тухачевский, ударив ладонью по столу. — Маневры доказали…

— Маневры доказали лишь вашу способность пускать пыль в глаза иностранным атташе! — жестко оборвал его. — О какой боевой выучке штабов идет речь, если все приказы на прорыв для дивизий были написаны, проверены округом и переписаны набело за две недели до начала условной войны? Командиры частей не приняли в поле ни одного самостоятельного решения, потому что сценарий маневров был им известен заранее. Войска двигались по предварительно проложенным и улучшенным дорогам. Вы бы еще колхозников с указателями на перекрестках расставили! Ах да, вы же так и сделали. А как мы с такой выучкой будем воевать? Может, мы и немцам с японцами сценарий заранее пошлем, чтобы они знали, где уступать дорогу нашим танкам?

По рядам прокатился тревожный шепоток.

— Товарищ Брежнев, маневры — это не война! — попытался удержать позиции Тухачевский. — Конечно, в наших маневрах был известный элемент условности. Но это неизбежно! Зато мы подтвердили общую концепцию: применение танковых клиньев, предполагаемые темпы наступления…

— Чепуха! Вы не подтвердили, а дезориентировали командиров Красной Армии! Нельзя полагаться на результаты маневров, организованных по правилам театрального искусства! Ваши клинья застряли бы еще на марше, а темпы упали бы до нуля! — отрезал я, заглядывая в свои записи. — Возьмем сорок пятый механизированный корпус. Буквально за неделю до выхода в поле почти на сорока процентах танков Т-26 пришлось перебирать моторы в объеме заводского ремонта. В условиях реальной военной тревоги это было бы невозможно. А кто сидел за рычагами? Штатные молодые механики-водители, у которых наезд по пятьдесят часов? Нет, вы посадили за рычаги опытных командиров танков, чтобы они машины на ухабах не побили. И кто тогда вел огонь из башенных орудий? В реальном бою ваши слепые экипажи просто сожгли бы.

Не давая залу опомниться, я продолжал гвоздить аргументами, листая материалы поступившие от комиссаров.

— Танки — это только полбеды, — чеканя слова, продолжил выступление. — Допустим, они пошли в прорыв. Как вы ими управляете? Откроем отчет по войскам связи. Зачитываю дословно: каждый раз, когда штабы меняли расположение, связь исчезала. Радиосредства, работающие на ходу, просто не использовались!

В зале кто-то нервно кашлянул. Оторвавшись от записей, я обвел взглядом притихший президиум.

— Вы понимаете, что это значит в условиях мобильной войны? Вместе со связью штаб моментально терял и управление. Армия становилась слепой и глухой при любом мало-мальски сложном маневре.

— Радиофикация войск только набирает обороты, товарищ Брежнев, — попытался подать голос кто-то из штабных командиров с задних рядов. — Телеграфисты не успевают…

— Дело не в радистах! — резко оборвал я оправдания. — Дело в командных кадрах. Они не умеют и не хотят пользоваться радиосвязью. Я уж не говорю о том, что начсостав крупных штабов попросту не умеет ясно и кратко выражать свои мысли в боевой обстановке! Приказы тонут в чудовищном многословии. В политдонесениях прямо указано: у командиров полностью отсутствует четкость командного языка. Со связью у нас просто беда, товарищи. Надо срочно что-то менять!