Он здесь для того, чтобы найти их с Анной дочь. На Горовица и треклятые бриллианты ему плевать.

Еще больший шок Лазута испытал год спустя, когда Егер снова появился в России. Теперь его звали Джоном Уэйном и представлялся он бизнесменом из Лондона.

А вот чему Лазута удивлен не был, так это тому, что через неделю новоявленный британский подданный исчез. Так же внезапно, как появился.

Тогда он запретил Анне обращаться в инстанции с запросом о судьбе Егера. Не только потому, что боялся за нее, но и потому, что все и так было ясно.

Кажется, Анна поняла. А может, просто испугалась за Машу. Она никуда не стала писать и ничего не пыталась выяснить, но Лазута знал: она ни на минуту не переставала ждать.

С тех пор прошло пять лет, но ничего не изменилось. Неужели она до сих пор надеялась, что Егер жив? Лазута не сомневался в обратном: его арестовали и расстреляли. Даже не по приговору суда. Таких не судят. Их просто ставят к стенке и пускают пулю в затылок. Мысль, что Егер мог оказаться в лагере и там выжить, казалась невероятной. Сотрудникам уголовного розыска было кое-что известно о существовании СЛОНа. Не все, конечно, но достаточно для того, чтобы понять: даже если Егер сослан, в живых давно не числится. Один из новеньких, вернувшийся в Ленинград и работающий в транспортном отделе милиции, в двадцать седьмом году служил в СЛОНе вольноопределяющимся и, выпив, любил рассказывать истории из лагерной жизни.

Например, всю ночь петь на морозе в минус сорок «Интернационал», переливать воду из одной проруби в другую, считать чаек. И это еще цветочки.

Трудно было представить, что лощеный тип вроде Егера мог продержаться там хотя бы месяц.

Да никто не смог бы.

Всего этого он Анне не говорил, да она и не спрашивала. Она ждала своего мужчину, и других для нее не существовало.

Эх, Анютка ты моя дорогая!

Лазута дожевал батончик, допил чай и, поднявшись, потянулся.

– Заскучал я по работе, прям невмоготу. Ну, держитесь, уголовнички!

И взглянул на Анну.

– Чего сидишь кручинишься? Поехали в больницу!

Войдя в палату, они сперва решили, что женщина на койке у самой двери мертва, настолько безжизненным казалось ее лицо.

Лазута уже хотел выскочить в коридор за врачом, но тут Путятина открыла мутные глаза и посмотрела на вошедших.

– Извините за беспокойство, Мария Григорьевна, – осторожно начала Анна, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

Путятина не ответила, но кивнула. Анна поняла, что можно продолжать.

– Мне нужно задать вам несколько вопросов о происшествии…

На бледном лице не дрогнула ни одна мышца, только глаза стали чуть осмысленнее.

– О смерти моего мужа?

– Да. Это важно.

– Говорите, – чуть шевельнув рукой, прошептала Путятина.

Анна начала задавать обычные вопросы. Мария Григорьевна отвечала коротко, но разумно. По всему выходило, что никто не мог желать смерти ее мужу и специально устраивать пожар.

– У нас примус новый, но неудачный. С самого начала приходилось с ним возиться. Надо было выкинуть сразу. Я пожадничала.

– А кто был у вас дома в этот день?

– Никого.

– Вы не ночевали дома, – вступил Лазута. – К родителям ездили. Мог ваш муж пригласить кого-то домой?

– У нас это не принято. Да и места мало для гостей. Или вы хотите сказать… – Она сглотнула и продолжила: – Что у нас ночевала женщина?

– Нет, что вы. Мы просто выясняем все обстоятельства.

– Нет. Не думаю. Муж не любил чужих в доме. Даже мои родные ночевать не оставались.

– Понятно. А клопы вас мучили?

– Что?

– Клопов, спрашиваю, чем морили?

– У нас не было клопов. Только тараканы. Я персидский порошок покупала, а потом стала «тараканщиков» вызывать. Они раствором мышьяка щели промазывали.

И вдруг заволновалась.

– А почему вы спрашиваете?

Лазута собирался сказать про банки с керосином, но Анна остановила его взглядом.

– Мария Григорьевна, – сказала она, внимательно глядя на Путятину. – В вашей квартире есть сейф. Что там хранилось?

Лицо женщины не поменяло выражения.

– Не знаю. Это мужа. Он что-то…

– Не может быть, чтобы не знали, – перебил Иван. – В одной квартире жить и ни разу не полюбопытствовать? Не поверю.

– Мне все равно, верите ли вы. Муж не разрешал касаться этой темы.

– Почему? Он хранил что-то запрещенное? Оружие, драгоценности?

– У нас… не осталось… никаких драгоценностей, и оружие я никогда не видела. Я не лезла с расспросами, потому что догадывалась.

– О чем?

– Что он хранит в сейфе бумаги, связанные с работой.

– Какие именно?

– Он работал инженером. Иногда и дома продолжал что-то чертить, придумывать. Разработки могли быть секретными. Вот почему я никогда не спрашивала про сейф. Это его дело. Мне прятать там все равно нечего.

Путятина закрыла глаза. Длинный монолог дался ей с трудом.

В палату вошла медсестра.

– Извините, товарищи, но Путятиной необходимо прокапаться.

Лазута хотел переспросить, что значит «прокапаться», но Анна уже двинулась к выходу.

– Мы уходим, спасибо. Выздоравливайте, Мария Григорьевна.

– Странная история с сейфом, – задумчиво произнес Лазута, когда они вышли из палаты.

– Ты ей не поверил?

– Ни разу.

– Товарищи, подождите минуточку, – услышали они сзади.

Их догнала медсестра, которая собиралась ставить капельницу.

– Вы Путятину допрашивать приходили, так? Так вот послушайте. Когда она к нам поступила, две ночи все бредила. Я слышала, как вы ее про бумаги спрашивали. В бреду она поминала коленкоровую тетрадь.

Анна с Лазутой переглянулись.

– Что конкретно она говорила?

– Да я не поняла. Но эти слова слышала отчетливо. И еще. Она все яйца какие-то жалела.

– Жалела?

– Ну да. Говорила, что, мол, яйца жалко. Что за яйца…

– Больше ничего не слышали?

– Сумбур просто. Как обычно в бреду. Не разобрать. Видно, сильно ее стукнуло тем пожаром. Да и понятно. Муж сгорел, считай, заживо.

– Если еще что вспомните, звоните.

– А как же? Обязательно, – заверила медсестра и с готовностью часто закивала. – Нешто я не понимаю. Дело серьезное.

– Ну, что думаешь, Ань? – поинтересовался Лазута, как только они вышли из больницы.

– Когда вскрыли сейф, нашли пепел от бумажных листов. Я видела фотографии. Они лежали стопкой. Даже от простой бумаги все равно остается след. Если там находился коленкор, криминалисты бы это поняли. Коленкоровый переплет имеет прочный покровный слой с добавлением каучука, он не мог сгореть без следа.

– То есть коленкоровой тетради во время пожара в сейфе не было.

– Возможно, в этот момент она была в другом месте, но в квартире. Надо проверить данные экспертизы.

– Надо съездить в ту квартиру и самим посмотреть.

– Согласна.

Уже на пути на Коломенский остров Лазута спросил, есть ли предположение, о каких яйцах упоминала Путятина.

– Возможно, привиделось в бреду что-то, – ответила Анна, думая о том, что про консервные банки с керосином под шкафом Путятина не знала. Или не сказала нарочно.

– Путятина еще не была на опознании, Ань?

– Ей стало плохо на работе, когда сообщили о пожаре. Утром она от родителей сразу в редакцию поехала. В доме не была и ничего не видела. Так что главный шок ей еще предстоит: опознать тело мужа и увидеть квартиру.

– Хотел бы я в этот момент быть рядом. Сразу пойму, что она на самом деле знает обо всем этом.

– Ну и как ты поймешь?

– Посмотрю, куда она кинется в первую очередь.

– Думаешь, ценности все же были?

– А ты поверила, что нет?

– Вид у нее изможденный, и не из-за случившегося. Недокормленная она.

– Думаешь, давно продала, если бы что-то было? Не уверен. Есть такие ценности, от которых не отказываются даже в случае угрозы голодной смерти.

– Она яйца какие-то жалела. Может, у них Фаберже завалялся случайно? – пошутила Анна, решив, что у Ивана разгулялось воображение.