Таким образом, категория «размера» экономики очень ограниченно отражает ее состояние и практически не показывает перспективы ближайших лет. За понятием добавочной стоимости, выражаемой в денежном выражении, мы не видим реальной технологической сложности, самодостаточности, глубины переработки ресурсов в экономике. Вот и получается, что производительность труда в постиндустриальном маркетинге и финансах в разы больше, чем в наукоемком производстве.

Кто сказал, что основная прибыль должна формироваться в добыче ресурсов, маркетинге и финансовых услугах? Може, логичнее вернуться к системе — чем сложнее и технологичнее, тем больше прибыли там остается?

14.3. Устойчивость экономики в постглобальном мире

При распаде глобального мира для отдельных стран и отраслей в них возможны следующие основные варианты:

■ полное исчезновение технологической цепочки;

■ локализация (импортозамещение) у себя отсутствующих элементов, с падением объемов и качества, создание параллельных цепочек по всему миру;

■ выстраивание новых связей в рамках больших регионов, формирование союзов между странами, захват чужих территорий и активов;

■ восстановление более простых, ранее ликвидированных технологических цепочек.

Кстати, практически любой негативный пример можно найти на Украине, чего там только ни было в плане развала и слома за последние 25-30 лет.

В условиях распада глобальной мировой экономики в относительно лучшем положении оказываются не те страны и регионы, что сейчас формируют высокую добавочную стоимость и гордятся высокой производительностью труда, а имеют:

■ доступ к ресурсам;

■ высокий уровень локализации, замкнутости технологических цепочек;

■ способность быстро провести локализацию и замещение элементов цепочек, пусть даже с падением качества и объема конечной продукции;

■ способные «договориться» с другими на почве взаимного дополнения.

Вот у кого лучше среднесрочные перспективы на Ближнем Востоке — у сидевшего несколько лет в полуизоляции Ирана или плотно встроенных в глобальную экономику Саудовской Аравии и Турции? Какие перспективы у Японии или Британии в свободном плавании? Текущий уровень ВВП мало показателен на горизонте даже среднесрочного будущего (3-5 лет), не говоря уже про долгосрочные перспективы.

А далее интересный момент: индекс сложности (рис. 49) учитывает не пропускную способность/по-тенциал, а реально проходящий поток, т. е. даже если у страны остается возможность производства, но нет конечного спроса/потребления, то влияние на сложность экономики этой цепочки нулевое. Какой толк Китаю от возможности произвести несколько сотен миллионов смартфонов, если в конечное потребление пойдет всего несколько процентов, даже при условии исчезновения всех маркетинговых и рентных накруток.

И, да, разрушение глобальных цепочек повлечет не перераспределение прибыли от маркетинга и ренты в пользу производства, а исчезновение платежей за маркетинг и ренту, т. е. падение себестоимости. Вот только структуру спроса (зарплаты исчезнут) от этого значительно деформирует — влияние обратных связей не стоит недооценивать.

Говоря про устойчивость экономики в будущем, следует исходить из сравнения силы экономики до и после распада глобального мира, т. е. после разрыва технологических цепочек. Также нужно учитывать способность к адаптации, жизни в условиях неопределенности и т. д. Если в статичных условиях влияние пассионарности на устойчивость экономики минимально, то в динамике, при резких изменениях, способность к активным и продуктивным действиям выходит на первое место. К влиянию высокого уровня пассионарности можно отнести развитие советской экономики в предвоенные и военные годы, где было место массовому и постоянному трудовому подвигу.

Таким образом, высокая встроенность стран в глобальную экономику будет иметь негативные последствия, особенно в условиях узкоотраслевой специализации. Что будет делать Британия без производства, но с привыкшим много потреблять финансовым центром?

Особенно тяжело будет развитым странам, распределение прибыли в пользу экономики которых не оправдано, а потенциала для локализации производственных цепочек и пассионарности населения крайне мало. Да и население с элитами слишком долго варились в идеологии отрицания производства (постиндустриальный мир), чтобы принять новые требования времени.

В этом отношении у России не всё так плохо, как говорит нам официальная экономическая статистика и наука:

■ сохранены многие технологические цепочки, пусть даже не в самом современном и эффективном виде — спасибо санкциям и необходимости защищаться от Запада;

■ есть навыки и умения восстанавливать выпадающие элементы — спасибо санкциям и разрыву связей с Украиной;

■ наличествуют собственные ресурсы — природные ископаемые, энергия и др.;

■ восстановлены вооруженные силы и имеется психоисторический потенциал для формирования и обеспечения безопасности собственного панрегиона;

■ сложилось относительно малое (в сравнении с развитыми странами) количество постиндустриальной пены в экономике;

■ представлен относительно высокий уровень пассионарности и умение жить в условиях неопределенности.

14.4. «Новая Ялта»

В истории было несколько систем соглашений, форматирующих мир: Ялтинская конференция, Версальский договор, Венский конгресс, Вестфальская система, Аугсбургский мир... И далее вглубь веков. Последующие договоренности имели несколько меньший масштаб и/или детализировали базовые, ранее утвержденные принципы. В ближайшие годы, по мере демонтажа праволиберальных принципов и заточенных под них институтов, возникнет потребность в фиксации новой системы отношений. Для простоты назовем ее «Новая Ялта», как последняя по времени многополярная система.

Может ли человечество сейчас обойтись лишь корректировкой существующего миропорядка без значительного пересмотра? Нет, переход от праволиберальной глобализации требует кардинального пересмотра практически всех представлений и правил. Вернуться к системе отношений после Второй мировой войне также нельзя, как невозможно одностороннее определение правил игры — раскол в мировой элите стал внешним и принципиальным, нет единого образа будущего.

Можно выделить повестку, столь желаемой многими учредительной конференции:

■ полный крах и разгром предыдущей системы геополитических отношений;

■ формирование и утверждение законов, принципов, правил игры, исключений из правил на несколько поколений;

■ совещание/встреча фактических победителей;

■ враги практически добиты, нейтралы боятся сказать лишнее слово, т. е. реального оспаривания, сопротивления можно не бояться;

■ союз победителей более не нужен и есть опасение конфликта уже между ними;

■ ресурсы врагов и нейтралов делятся между победителями, расчерчиваются границы зон влияния и красные линии;

■ символическое ритуальное закрепление соглашения.

Что из перечисленного мы наблюдаем в конце 2020 г.? Ни-че-го.

Война не то что не окончена, нет еще даже четкого и однозначного противостояния, стороны только готовятся к схватке, пакостя исподтишка и/или на периферии. Речь не идет об открытом вооруженном ядерном противостоянии, нет четкого и банального разделения мира на «они», «мы» и нейтральные «эти». Большая часть потенциальных геополитических игроков не сделала формального и обязывающего выбора. Стремление разложить яйца по разным корзинам никуда не делось. Пока не будет четкого и открытого раскола, всегда будет иллюзия сохранить статус-кво и договориться, это даже не будет сепаратными переговорами. У Третьего Рейха были заключены договоры о ненападении чуть ли со всеми соседями, сильно это помогло Польше?