Согласно спешному распоряжению, все воздушные корабли сошлись вместе, словно рыбы в пруду, когда им кидают корм.

«Адлер» повис в воздухе около флагманского судна. Весь экипаж «Фазерлэнда» собрался на висячей галерее. Команда других воздушных судов была послана в воздушные камеры, – следовательно, должна была вскарабкаться по наружной сети судна наверх, а офицеры вышли на платформы механических пушек. Зрелище, которое представилось глазам Берта, было внушительное. Весь флот висел в воздухе, а далеко внизу, на подернутой рябью голубой поверхности океана, виднелись два парохода: один – английский, другой – американский. Казалось, оба парохода где-то бесконечно далеко.

Берт стоял на галерее. Любопытство терзало его – смертная казнь! Но втайне он чувствовал трепет, потому что этот ужасный белокурый принц стоял, выпрямившись по-военному и скрестив руки. Взгляд его был неописуем…

И вот матроса с «Адлера» повесили. Взяли веревку длиной в двадцать метров, чтобы повешенный висел и качался на глазах у всех способных совершить подобное преступление, то есть прятать спички или другим способом нарушать дисциплину. Берт видел, как матрос стоял в ожидании казни. У этого живого еще человека сердце, несомненно, разрывалось от ужаса, от жажды бороться за свою жизнь, но внешне он был спокоен и послушен. Он стоял на нижней галерее «Адлера», выступавшей на сто метров наружу; затем его столкнули вниз…

Он падал, вытянув руки и ноги, пока не очутился на конце веревки. По расчету, он должен был умереть и висеть на веревке в поучение другим. Но случилось нечто другое: веревка как ножом перерезала шею, голова отлетела, и тело, беспомощно кружась, фантастическое и страшное, полетело в море вслед за головой…

– Ох! – невольно вырвалось у Берта, и он судорожно ухватился за перила.

И так же охнуло еще несколько человек рядом с Бертом.

– Так! – сказал принц.

Несколько мгновений он смотрел вниз, еще более надменный и суровый, затем повернулся к спуску внутрь судна и скрылся.

Долго стоял Берт на галерее, крепко держась за перила. Он испытывал почти физическое ощущение тошноты и ужаса. То, что он видел, представлялось ему кошмарнее сражения. Нет, Берт явно был вырожденец, явно он был субъект слишком культурный.

Под вечер Курт пришел в каюту. Берт сидел, скорчившись, на ящике, в углу, был бледен и казался очень несчастным. Но и у Курта уже не было прежнего бодрого вида.

– Ну что, укачало? – спросил он Берта.

– Нет!

– Вечером мы будем в Нью-Йорке. Нас подгоняет попутный ветер. Да, в Нью-Йорке мы увидим дела!

Берт ничего не отвечал.

Курт достал складной стул и столик и некоторое время разглядывал карты.

Потом он долго сидел, задумавшись, с мрачным видом. Наконец встал и, посмотрев на Берта, спросил:

– Вы что?

– Ничего.

– Ничего? – повторил Курт угрожающим тоном.

– Я видел, как они убили этого беднягу! Я видел, как человек с летательной машины, падая, стукнулся о трубы огромного броненосца. Я видел убитого юнгу. Сегодня я видел слишком много убийств и разрушений. Вот в чем дело! Мне это не по нутру. Я не знал, что война такова! Я ведь штатский человек. Мне это не нравится!

– И мне тоже! – воскликнул Курт. – Черт возьми, нет!

– Я читал про войну и про все. Но иное дело видеть это собственными глазами. Мне прямо дурно делается… прямо-таки дурно!.. Я ничего подобного не ощущал, когда летел на воздушном шаре, но парить вот так и смотреть вниз, смотреть на истребление людей… это действует мне на нервы, понимаете?

– А между тем это предстоит нам и дальше, – Курт на мгновение призадумался. – Вы не один, – сказал он Берту, – у всех здесь расстроились нервы. Полет… да, конечно, от этого… Само собой разумеется, что с непривычки голова немножко кружится. Что же касается убийства… Мы должны были подвергнуться кровопусканию. Мы – кроткие, цивилизованные люди. Я думаю, что здесь не найдется и десятка людей, которым раньше случалось видеть кровь. Спокойные, мирные, законопослушные немцы, – вот чем они были до сих пор! Теперь они находятся здесь именно для этого кровопускания. Конечно, они чувствуют себя не совсем хорошо, но вот поглядите, когда у них самих будут руки в крови… – Курт снова задумался, потом закончил: – Да, у всех слегка расстроены нервы…

Он снова вернулся к своим картам. Берт продолжал сидеть, скорчившись, в углу, и Курт как будто перестал замечать его. Некоторое время оба молчали.

– Зачем, собственно, это нужно было принцу… повесить этого молодца? – сказал вдруг Берт.

– Так было нужно, – отвечал Курт. – Да, это было нужно, необходимо! Везде, перед носом у каждого, висят приказы, а этот безумец имел при себе спички…

– Черт возьми! Как бы и мне второпях не позабыть об этом! – заметил Берт некстати.

Курт не отвечал ему. Он был занят измерением расстояния от того места, где находился воздушный флот, до Нью-Йорка, и при этом размышлял вслух:

– Интересно, какой вид имеют американские аэропланы? Должно быть, они похожи на наших «Летающих драконов». Впрочем, завтра, в это время, мы уже будем знать… Да, но что же мы будем знать… что? Может быть, они все-таки вступят с нами в бой… Странный это будет бой, во всяком случае!

Он засвистел и задумался; затем, вскочив, вышел из каюты. Спустя некоторое время Берт нашел его на висячей платформе. Смеркалось. Курт стоял и смотрел вперед, – вероятно, размышляя о том, что будет завтра…

Облака снова заволокли все небо. Воздушные корабли то поднимались, то опускались. Они летели, выстроившись огромным треугольником, как стая таинственных, невиданных птиц, – летели среди хаоса, и этим хаосом были не земля и не вода: им было туманное небо.

Глава VI. Война в Нью-Йорке

1

Нью-Йорк в год нападения немцев был самым богатым и – во многих отношениях – самым великолепным и самым прочным городом в мире.

Он представлял собой законченный тип города современной научно-промышленной эпохи. Он выставлял напоказ свое могущество, свое великолепие, свою беззастенчивую анархическую предприимчивость и свою социальную дезорганизацию. Нью-Йорк давно уже опередил Лондон и занял место этого нового Вавилона, сделавшись центром торгового и финансового мира и мира всяческих удовольствий. Люди сравнивали Нью-Йорк с городами иудейских пророков. Подобно Древнему Риму, поглощавшему все богатства Средиземного моря, и Вавилону, всасывающему накопления Востока, Нью-Йорк извлекал все возможное из своего континента. На улицах этого города можно было найти самые вопиющие контрасты нищеты, цивилизации и средневековой дикости. В одном квартале поражали своим великолепием мраморные дворцы, залитые светом и украшенные цветами; в другом – ютилось население, скученное до последней степени в неописуемых трущобах и подвалах. Обитатели этих трущоб совершенно ускользали от власти и контроля правительства. Здесь были свои обычаи, свои законы.

Особенная форма острова Манхеттен, втиснутого между двумя морскими рукавами, лишила город возможности свободно расширяться, что и послужило первоначальной причиной склонности нью-йоркских архитекторов возводить очень высокие здания. Здесь все имелось в изобилии: деньги, материал, работа, лишь пространство было ограничено. Поневоле пришлось тянуться вверх. Но для этого, разумеется, надо было изобрести изящные восходящие линии, открыть новый мир архитектурных красот. Позже скученность населения несколько уменьшилась вследствие постройки подводных тоннелей, четырех колоссальных мостов и около дюжины однорельсовых путей к востоку и западу города. Однако по инерции Нью-Йорк все же продолжал расти в высоту.

Во многих отношениях Нью-Йорк со своей гордой плутократией напоминал Венецию прежних времен – как великолепием своей архитектуры, скульптуры, живописи и сооружений из металла, так и суровостью своих политических методов, обусловливавших его морское и торговое господство. Но в отношении внутреннего управления Нью-Йорк не походил на Венецию. Администрация Нью-Йорка отличалась распущенностью и беспорядочностью, вследствие чего во многих округах города царило полное беззаконие. Окружная полиция в некоторые места даже носа не показывала.