Секретарь протянул руку. Сильная дрожь охватила Берта. Никогда, до конца своей жизни, он не мог с точностью сказать, заплакал ли он в самом деле в этот момент. Но в голосе его, несомненно, слышались слезы, когда он проговорил:

– Что ж, я ничего даже не получу за них?

Секретарь посмотрел на него добродушно и сказал:

– Вы ничего не заслуживаете.

– Но я мог бы разорвать их.

– Они вам не принадлежат.

– Но ведь они и не ваши…

– Нет надобности платить что-нибудь.

Берт, видимо, был готов на отчаянный поступок. Он крепко вцепился руками в пальто и воскликнул:

– Ну, так вы не получите их! К черту!

– Успокойтесь, – сказал ему секретарь, – выслушайте меня. Вы получите пятьсот фунтов. Я опещаю вам это. Я сделаю это для вас, но это все, что я могу сделать. Возьмите их от меня. Напишите название банка… Так! Я говорю вам, что с принцем шутки плохи! Не думаю, что ваша наружность удовлетворила его вчера вечером. Он хотел иметь Путтерайджа, а вы обманули его. Принц – я зовершенно не понимаю причины – находится теперь в странном зостоянии. Пыть может, так повлияло на него волнение при подъеме и этот великий полет в воздухе. Я зовсем не могу ручаться за него. Но если все пойдет хорошо, – я уж позабочусь об этом! – то вы получите пятьсот фунтов. Зогласны? Тогда давайте мне чертежи…

– Старый мошенник! – воскликнул Берт, когда дверь захлопнулась. – Черт побери! Этакий негодяй!

Берт уселся на стул и некоторое время сидел молча, не двигаясь.

– Хорошую бы штуку я преподнес ему, если б изорвал чертежи! – сказал он наконец, потирая пальцем переносицу. – Да! Я проиграл игру! Дернуло меня заговорить об анонимности… Ай! Ай! Поторопился, брат Берт! Чересчур стремительно! Ах, я просто готов убить себя! Такого свалял дурака!.. Впрочем, я бы все равно не смог провести это дело… и, в конце концов, пожалуй, не так уж плохо… – прибавил он. – Все-таки – пятьсот фунтов… Как-никак, ведь это не мой секрет… Пятьсот фунтов! Хотел бы я знать, сколько стоит обратный билет из Америки домой.

8

Вечером того же дня жалкий и дрожащий Берт Смоллуэйс предстал перед принцем Карлом-Альбертом.

Разбирательство дела происходило на немецком языке. Принц находился в своей каюте, в самом конце воздушного корабля. Каюта выглядела чудесно: стены были увешаны красивыми циновками; во всю стену простиралось окно, из которого можно было смотреть вперед. Принц сидел за складным столом, покрытым зеленым сукном. Рядом сидели Винтерфельд и еще два офицера. Перед ними лежали карты Америки, портфель, письма Беттериджа и еще какие-то бумаги. Берту не было предложено сесть, и он стоял во время допроса. Винтерфельд рассказал его историю, но Берт понял только слова: Путтерайдж и воздушный шар. Лицо принца все время сохраняло суровое, зловещее выражение. Другие офицеры осторожно наблюдали за ним, временами поглядывая на Берта. В их взорах, когда они смотрели на принца, выражалось и любопытство, и вместе с тем затаенная боязнь. Вдруг принцу, очевидно, пришла в голову какая-то мысль, и он принялся подробно рассматривать чертежи. Потом поднял голову и отрывисто спросил Берта по-английски:

– Вы видели когда-нибудь, как эта штука летает?

Берт встрепенулся.

– Да, Ваше Королевское Высочество, я видел это в Бен-Хилле, – сказал он.

Фон Винтерфельд что-то объяснил принцу.

– Как быстро «это» двигается? – спросил принц.

– Не могу сказать, Ваше Королевское Высочество. Но газеты, «Ежедневный курьер», например, писали, что со скоростью сто тридцать километров в час.

Они заговорили между собой по-немецки, потом принц снова обратился к Берту:

– Может «это» висеть в воздухе?

– Может повернуться в воздухе, словно оса, Ваше Королевское Высочество…

– Много лучше, не правда ли? – заметил принц Винтерфельду, и оба заговорили опять по-немецки.

Разбор чертежей кончился, офицеры взглянули на Берта. Один из них позвонил в колокольчик, пришел дежурный и унес портфель. После этого началось разбирательство дела Берта. Принц, по-видимому, был склонен поступить с ним очень строго. Но Винтерфельд возражал ему. Очевидно, он приводил какие-то теологические соображения в пользу Берта, так как Берт несколько раз расслышал слово «gott» [Gott (нем.) – бог]. Наконец было принято окончательное решение, и Винтерфельду, видимо, было поручено объявить об этом Берту.

– Мистер Шмолльвэйс, – сказал он, – вы попали на этот воздушный корабль посредством бесчестного и зистематического опмана…

– Систематического? Нет! – прервал его Берт. – Я…

Принц жестом велел ему замолчать.

– …И во власти Его Высочества поступить с вами как со шпионом, – продолжал Винтерфельд.

– Как! Ведь я же явился, чтобы продать…

– Шш! – прикрикнул на него один из офицеров.

– Но, принимая во внимание, что вы послужили орудием провидения и через вас чертежи Путтерайджа попали в руки принца, вас пощадили! Да, вы пыли посланником непес… Поэтому вам позволяется оставаться на этом зудне, пока вами не распорядятся как-нибудь иначе… Вы понимаете?

– Мы возьмем его с собой как балласт, – прибавил принц грозно, бросив при этом суровый взгляд на Берта.

– Вы отправитесь с нами как «балласт», понимаете? – повторил ему Винтерфельд.

Берт раскрыл было рот, чтобы спросить насчет пятисот фунтов, но вовремя спохватился и благоразумно промолчал. Ему показалось, что он заметил одобрение во взгляде Винтерфельда, который слегка кивнул ему головой.

– Ступайте! – сказал принц, делая жест рукой по направлению к двери.

Берт вылетел, точно лист, уносимый бурей.

9

После своего разговора с Винтерфельдом и прежде, чем попасть к принцу на допрос, Берт все-таки ухитрился осмотреть «Фазерлэнд».

Этот осмотр чрезвычайно заинтересовал Берта, несмотря на то что он был очень встревожен своей беседой с графом.

Курт, как и большинство членов экипажа германского воздушного флота, до назначения на воздушный корабль не имел никакого понятия о воздухоплавании. Но он был в восхищении от этого назначения и с чисто мальчишеской горячностью предложил Берту осмотреть корабль во всех подробностях. Его приводила в восторг мысль о том, какое мощное орудие находится теперь в руках Германии! Он заставлял Берта обращать особое внимание на необычайную легкость всех предметов на корабле, на применение всевозможных алюминиевых трубок, на эластичные подушки, наполненные сжатым водородом. Переборки между каютами также представляли резервуары с водородом, покрытые сверху тонкой искусственной кожей. Посуда из легкого фарфора без глазури была почти невесома. Там, где требовалась прочность, пускался в ход шарлоттенбургский сплав, или так называемая германская сталь, которая считалась самым прочным и упругим металлом в мире.

Внутри корабль был весьма обширен. Величина свободного пространства не имела значения, если только при этом вес не увеличивался. Обитаемая часть корабля простиралась в длину на семьдесят пять метров. Каюты был расположены в два яруса, а над ними помещались замечательные маленькие башенки из белого металла, с огромными окнами и двойными, непроницаемыми для воздуха дверями; эти двери вели в огромную полость корабля, где находились газовые камеры.

Берта поразило внутреннее устройство корабля. До сих пор он не мог представить себе воздушного корабля иначе как в виде большого мешка, наполненного газом. А теперь он видел над собой как бы спинной хребет аппарата и громадные ребра по бокам.

– Точно нервные волокна и кровеносные сосуды, – сказал Курт, который немного занимался биологией.

– Пожалуй, – согласился Берт, не имевший, однако, ни малейшего понятия о том, что означают эти слова.

Для сигнализации другим кораблям в том случае, если что-нибудь произойдет, были устроены наверху специальные электрические лампочки. Через газовые камеры шли лестницы.

– Но вы же не в состоянии пройти там, – возражал Берт, – вы задохнетесь!