– Черт возьми! – невольно воскликнул Берт.

– Что вы сказали?

– В голову кольнуло, – ответил Берт, подняв руки к своей забинтованной голове.

– А!.. Итак, мне поручено заявить вам, что во всей истории этой плагородной и несправедливо обвиненной леди, которую вы так мужественно защищали против пританского лицемерия и черствости, все рыцарство Германии пезусловно находится на ее стороне.

– Леди? – робко спросил Берт. Но тут он вспомнил любовную историю Беттериджа. «Неужели этот старик прочел любовные письма? Если так, то ведь он должен считать его страстно влюбленным в эту леди!»

– Прекрасно, – пробормотал наконец Берт. – Что касается ее, то я не сомневался относительно этого, я…

Он запнулся. Секретарь смотрел на него во все глаза, и Берту эта неловкая минута показалась бесконечной.

– Очень хорошо, – сказал после паузы Винтерфельд. – Леди – это ваше дело, я только выполнил свою инструкцию. И титул барона вы тоже можете получить, герр Путтерайдж. Это все можно…

Он снова уставился глазами в стол и, помолчав немного, прибавил:

– Я должен сказать вам, сэр, что вы явились к нам как раз в замый момент кризиса в мировой политике. Я не вижу теперь никакой опасности в изложении вам наших планов. Прежде чем вы покинете это зудно, наши планы уже станут известны всему миру. Война, пыть может, уже объявлена в данную минуту. Мы отправимся в Америку. Наш воздушный флот опустится на Зоединенные Штаты. Эта страна зовершенно не подготовлена к войне, зовершенно! Американцы всегда полагались на Атлантический океан. А их флот? Мы изпрали известный пункт, – это тайна наших командиров, – и, захватив его, устроим там пазу, своего рода внутренний Гибралтар. Это пудет – с чем бы сравнить это? – да, это пудет орлиное гнездо. Там пудет стоянка нашего воздушного флота. Там пудет производиться ремонт кораблей, и оттуда они пудут спускаться в Зоединенные Штаты, наводить ужас на города и население, подчинят Вашингтон своей власти, заставят принять наши условия. Вы слушаете то, что я вам говорю?

– Продолжайте, – произнес Берт.

– Мы, конечно, могли бы всего этого достигнуть, пользуясь лишь нашими воздушными кораблями и «Летающими драконами», но приобретение вашей машины дополняет наш проект. Мы не только получаем более усовершенствованную летательную машину, но испавляемся от всякой тревоги относительно Великопритании. Без вас, сэр, Великопритания, – страна, которую вы так люпили и которая так дурно вам отплатила, страна фарисеев и рептилий, – не в зостоянии пудет сделать ничего, ни-че-го!.. Вы видите, я с вами беседую вполне откровенно. Прекрасно! Мне поручено заявить вам, что Германия все это признает и что она желает иметь вас в своем распоряжении. Мы приглашаем вас на пост главного инженера нашего воздушного флота. Мы хотим, чтобы вы построили целый рой таких летающих шмелей, которые и пудут находиться под вашим руководством. Вы пудете управлять этой зилой. Вы нам нужны именно в Америке, где мы хотим устроить станцию. Поэтому мы, без всякого колебания и оговорок, зоглашаемся на все ваши условия, поставленные вами неделю назад: сто тысяч фунтов наличными деньгами, жалование три тысячи фунтов в год, пензию в тысячу фунтов и титул барона, как вы этого желали. Вот и все мои инструкции…

Закончив свою речь, граф уставился в лицо Берта. Берт старался подавить свое волнение и сохранить спокойствие и хладнокровие. Теперь наступил момент осуществления той схемы, которую он обдумывал ночью.

Винтерфельд с удвоенным вниманием рассматривал воротник Берта и лишь один раз мимоходом взглянул на сандалии – и опять на Берта.

– Надо подумать, – сказал Берт, чувствуя себя неловко под упорным взглядом графа. Наконец, собравшись с духом, он проговорил решительно: – Видите ли, у меня в руках секрет. Не так ли?

– Да.

– Но, отдавая его вам, я не хочу, чтобы упоминалось имя Беттериджа.

– Из деликатности?

– Вы угадали. Вы покупаете секрет, я продаю его вам, и все…

Берт чувствовал, что робеет под упорным взглядом графа, не спускавшего с него глаз.

– Вы хотите это сделать анонимно? Не так ли?

– Да, – подтвердил Берт, все более и более смущаясь. – Я назовусь другим именем, ну, скажем, Смоллуэйсом… Баронского титула мне не нужно. Я раздумал… Деньги, сто тысяч фунтов, я прошу распределить следующим образом: тридцать тысяч должны быть внесены в отделение Лондонского банка в Бен-Хилле, в Кенте, и выплачены мне непосредственно за передачу чертежей; двадцать тысяч должны быть положены в Английский банк, а остальные разделены пополам между каким-нибудь хорошим французским банком и Германским национальным банком. Но я не хочу, чтобы они были внесены на имя Беттериджа. Я предлагаю положить их на имя Альберта Питера Смоллуэйса. Это мой псевдоним. Это одно условие…

– Далее! – сказал секретарь.

– Затем другое условие: вы не делаете никаких расследований относительно документов. Я имею в виду то, что делают английские джентльмены, когда продают или предоставляют вам выгружать товар. Вам нет надобности знать, откуда я взял этот товар! Я нахожусь здесь, отдаю вам свой товар – и дело кончено. Видите ли, могут оказаться люди, которые будут иметь дерзость говорить, что это не мое изобретение. Ну, вы знаете, что это не так. Хорошо! Но я не хочу никаких расспросов. Я хочу, чтобы была заключена окончательная сделка, просто и верно, и больше ничего. Понимаете?

В ответ на его слова последовало глубокое молчание. Винтерфельд вздохнул, откинулся на спинку стула и, достав зубочистку, принялся задумчиво ковырять в зубах.

– Какое имя вы назвали? – спросил он наконец, закончив свое занятие. – Я должен записать его…

– Альберт Питер Смоллуэйс, – робко проговорил Берт.

Секретарь довольно долго записывал его, испытывая некоторое затруднение вследствие различного произношения букв английского и немецкого алфавита. Наконец он справился с этими трудностями, и тогда, снова откинувшись на спинку стула, взглянул в упор на Берта и сказал:

– А теперь, мистер Шмолльвэйс, расскажите мне, как вы завладели воздушным шаром мистера Путтерайджа…

7

Когда наконец граф фон Винтерфельд ушел, он оставил Берта в самом подавленном настроении. Берт поведал ему всю свою историю.

Он, как говорится, начисто исповедовался во всем. Он должен был рассказать все подробности, объяснить свой костюм, сандалии, свою затею – все! Секретарь, по-видимому, очень заинтересовался его рассказом, и вопрос о чертежах был на время оставлен в стороне.

Винтерфельд пустился даже в различные предположения относительно прежних путешественников на этом воздушном шаре.

– Полагаю, что эта леди не была «действительно» леди. Впрочем, это не наше дело. Это очень интересная и запавная история, – улыбнулся он. – Но я боюсь, что принц пудет недоволен. Он действовал со своей обычной решительностью. Он всегда действует с изумительной решительностью… Точно Наполеон! Как только ему донесли, что вы опустились в лагере Дорнгофа, он немедленно сказал: «Принесите его сюда, принесите его сюда! Это моя звезда!» Вы понимаете? Он пудет разочарован. Он ожидал, что вы – герр Путтерайдж, а вы – не герр Путтерайдж. Вы попробовали выдать себя за него, но неудачно. Его зуждения о людях всегда пывают очень верны и справедливы, и для людей пудет лучше, если они пудут зообразовываться с этими зуждениями. Озопенно теперь… В озопенности теперь…

Он снова приложил пальцы к губам и заговорил почти конфиденциальным тоном:

– Пудет неловко. Я пробовал внушить зомнения принцу, но меня опровергли. Принц и слушать не хотел. На этой вызоте он всегда пывает в возпужденном зостоянии. Пыть может, он подумает, что его «звезда» подшутила над ним… или подумает, что я ломаю дурака…

Он наморщил лоб, и углы его рта опустились.

– Но чертежи-то у меня, – заметил Берт.

– Это верно. Да. Но, видите ли, принц пыл заинтересован Путтерайджем преимущественно с романтической стороны. Герр Путтерайдж представлялся ему зовсем иным… Ах, он воопражал сепе его гораздо значительнее… Поюсь, что вы также не в зостоянии пыли бы удовлетворить его и в другом отношении – не могли бы управлять машинным отделом нашего воздушного парка, как он этого желал бы… Он рассчитывал… Затем, тут играет роль и престиж Путтерайджа… Хорошо! Мы посмотрим, что можно пудет сделать. Давайте чертежи!