Он вдруг просунул голову между веревками и умоляющим голосом проговорил:

– Достаньте коньяка! Хоть немного хорошего коньяка!..

Кто-то из собравшихся тотчас же побежал за виски.

В корзине, на скамье, лежала, будто в хорошо заученной позе, полная белокурая дама в меховом пальто и огромной шляпе с цветами. Голова ее была откинута назад, в угол корзины, глаза зажмурены, рот открыт…

– Моя дорогая! – сказал Беттеридж своим обычным голосом. – Мы спасены!

Но она не пошевелилась.

– Моя дорогая! – громко крикнул еще раз Беттеридж. – Мы спасены!

Она не шевелилась…

Тут Беттеридж не смог сдержать себя и дал волю своему необузданному темпераменту.

– Если она умерла, – воскликнул он, поднимая кулаки и грозя огромному трепетавшему над корзиной шару, – если она умерла, то я разорву небесный свод, как полотно! Я должен снять ее отсюда! – кричал он, и ноздри его раздувались от волнения. – Не могу же я допустить, чтобы она умирала здесь, в этой плетеной корзине величиной в квадратный метр, – она, которая создана только для королевских дворцов! Держите крепче корзину! Найдется среди вас достаточно сильный человек, который мог бы удержать ее на руках?

Он нагнулся к даме, лежавшей без чувств, и сильным движением рук поднял ее над корзиной.

– Держите крепче корзину! – крикнул он тем, кто уцепился за край корзины. – Держите крепче! Навалитесь вовсю. Эта дама не из легких, и как только мы ее вытащим, облегченный шар может дернуться вверх…

Берт легко вскочил на край корзины и уселся верхом. Остальные крепче ухватились за канат и за кольцо.

– Готово? – спросил Беттеридж, стоя на скамейке и держа на вытянутых руках женщину.

Потом он присел на противоположный от Берта край корзины и перебросил ногу, старательно соблюдая равновесие. Одна из снастей шара, видимо, мешала ему.

– Не поможет ли мне кто-нибудь? – спросил он. – Не возьмет ли кто-нибудь даму?

Но как раз в тот момент, когда Беттеридж балансировал на краю корзины, держа на руках даму, которая была в бессознательном состоянии, она вдруг пришла в себя и с громким душераздирающим криком: «Альфред, спаси меня!» – обняла Беттериджа.

Берту показалось, что корзина на мгновение наклонилась и подпрыгнула в воздухе. Берта сильно толкнуло, он увидел ботинки дамы и правую ногу джентльмена, описавшие странную дугу в воздухе и исчезнувшие за краем корзины. Затем он смутно почувствовал, что и сам теряет равновесие и падает вниз головой в корзину. Инстинктивно он протянул руки вперед и стал вверх ногами. Привязанная борода свалилась с него, пакля попала в рот, а потом он зарылся в мешок с песком. Корзина сильно качнулась и затем как будто остановилась.

– Черт возьми! – произнес Берт.

Он испытывал странное ощущение – как будто он внезапно оглох. В ушах шумело, а голоса людей становились все глуше и глуше…

Берт с трудом приподнялся. Его ноги запутались в одежде Беттериджа, которую тот снял, когда думал, что шар опустится в воду.

Берт сердито крикнул:

– Вы должны были предупредить, что отпустите корзину!

Конвульсивно обхватив руками веревки, он встал и начал осматриваться. Под ним, далеко внизу, сверкали воды Ла-Манша. Он видел изогнутый, точно выдолбленный, пляж морского берега и неправильную кучку домиков – это был Даймчерч. На берегу он увидел небольшую толпу, с которой так внезапно расстался; видел, как Грабб в белом балахоне «дервиша пустыни» бежит вдоль берега; видел Беттериджа, стоящего по колено в воде и что-то кричащего. Его дама, в огромной шляпе с цветами, сидела на песке, всеми забытая. Весь пляж был покрыт крошечными людьми, казалось, они состояли только из одних голов и ног, – все смотрели вверх. Шар, потерявший в лице Беттериджа и его дамы довольно тяжелый груз, мчался в небесах со скоростью автомобиля.

– Черт побери! – воскликнул Берт. – Вот так шпарит!

Он смущенно глядел вниз на быстро удалявшийся берег и с удовольствием убедился, что не чувствует ни малейшего головокружения. Затем он осмотрел веревки и канаты: нельзя же сидеть так, сложа руки, надо что-нибудь делать!

– Ну, я не стану возиться с этим, – сказал он наконец и уселся на матрац, лежавший на скамейке. – Ну его совсем, а то, пожалуй, будет еще хуже… Не могу себе представить, что вообще можно делать в таком положении!..

Скоро, впрочем, он опять вскочил и долго смотрел вниз на удалявшуюся землю. Он видел белые скалы на востоке и плоские болота с левой стороны. На мгновение показались леса и долины; потом он увидел, точно в тумане, города, набережные, реки и извивающиеся ленты дорог; затем – суда, доки, высокие дымящиеся трубы, море вдали и наконец огромный мост однорельсовой дороги, пересекающий канал и соединяющий Фолькстон с Булонью. Но вот появились первые небольшие клочья облаков, и вскоре плотная заоблачная завеса совсем скрыла землю от глаз Берта.

Впрочем, Берт не чувствовал ни страха, ни головокружения; он был просто смущен происшедшим.

Глава III. Шар

1

Берт Смоллуэйс был самым обыкновенным человеком в мире – наглым, несколько ограниченным; таких, как он, продуктов старой культуры начала двадцатого века, были миллионы. Он прожил всю свою жизнь на узких улицах, среди плохих домов, и мысли его вращались постоянно в узком кругу идей, из которых для него не было выхода. Он думал, что главная задача человека заключается в том, чтобы быть наряднее других и уметь пользоваться случаем. В сущности, такого сорта люди сделали Америку и Англию тем, чем они обе были в то время. До сих пор Берта преследовали неудачи, но не это главное. Берт был человек с резко выраженными наклонностями к захвату, нападению, без всякого понятия о государстве, о лояльности, чести и даже без особого мужества. Но по странной случайности он вдруг отделился от собственного мира и понесся, словно неодушевленная вещь, между небом и водой, куда уже не достигали никакие звуки и призывы земли; небесам как будто захотелось произвести над ним опыт, захотелось поближе рассмотреть этот образчик Британии и узнать, во что же теперь обратилось сердце человека. Все же я не берусь решить вопрос, зачем именно он понадобился небесам в данном случае, так как я давно уже оставил всякую надежду понять идеалы и вкусы небес…

Однако что же может сравниться с тем положением, в котором находился Берт, поднявшийся на высоту четырех-пяти километров? Это высшее, что только может быть доступно человеку! Никакая летательная машина не может подняться на такую высоту. Ведь это значит – быть оторванным от всего земного. Это значит – быть в полном одиночестве и безмолвии. Это значит – не слышать ни малейшего шелеста, который мог бы нарушить эту страшную тишину. Это значит – видеть небо!..

Никакие звуки, никакой шум человеческой жизни не достигают такой высоты. Воздух там необыкновенно чист и прозрачен; ни одна птица, ни одно насекомое не может залететь туда. Нет даже и легчайшего дуновения ветра: шар двигается вместе с ветром, составляя как бы часть атмосферы. Поднявшись так высоко, шар остается совершенно спокойным, и нельзя чувствовать, поднимается ли он или опускается. Берту было очень холодно, но у него не было признаков горной болезни. Он надел поверх своего дервишского одеяния куртку, сброшенную Беттериджем, его пальто и перчатки, и долго сидел неподвижно, подавленный безмолвием. Над головой Берта был светлый, прозрачный, раздувшийся шар из блестящей, коричневой, пропитанной маслом шелковой материи. Над головой Берта ослепительно сиял яркий солнечный свет и громадный, глубокий небосвод. Далеко внизу виднелась освещенная солнцем, разорванная в разных местах завеса облаков, сквозь щели которой мелькало море.

Если бы вы могли наблюдать за Бертом снизу, то увидели бы прежде всего его голову в виде маленького черного клубочка, свесившегося с одной стороны корзины, затем заметили бы, как этот клубок исчезает с одной стороны и появляется снова с другой.