Он говорил быстро, сбивчиво, заглядывая ей в глаза, ища в них отклик. Но Элиана покачала головой, высвободила руки и отступила к кусту роз, чьи шипы царапнули её платье.

Его глаза были такими искренними, такими полными надежды, что на мгновение сердце Элианы дрогнуло. Она представила: море, запах соли, свобода… Они могли бы жить там, работать на ферме, растить детей.

Но тут же перед глазами встали другие картины: отец, которого бросят в темницу за непослушание; Томас, оставшийся без защиты; Маргарет, которая рискует всем, помогая ей.

— Я не могу, Гилберт, —голос её дрожал, но она твёрдо покачала головой. — Лорд Виктор не простит такого. Он может отобрать их дом, отправить отца в тюрьму… Я не могу так поступить. Не могу рисковать их жизнями ради своей свободы.

— Но ты же страдаешь здесь! Ты же не вещь, чтобы принадлежать кому‑то! — в отчаянии воскликнул он. — Разве твоя жизнь ничего не стоит? Ты достойна счастья, достойна любви, настоящей, свободной любви!

Элиана опустила взгляд на свои перепачканные землёй руки. Перед глазами всплыло лицо отца — усталое, морщинистое, с доброй улыбкой.

Она вспомнила, как он обнимал её перед отъездом, шептал:

— Будь сильной, дочка.

— Стоит, — тихо ответила Элиана. — Но не ценой чужих страданий. Я благодарна тебе, Гилберт. За то, что ты пришёл, за то, что хочешь помочь. Но я не могу. Пока не могу.

Я должна остаться. Пока не найду другого способа.

Гилберт отступил на шаг, словно от удара, в его глазах читалась боль, сменившаяся горьким пониманием.

— Ты всё ещё надеешься на что‑то с ним? С лордом Виктором? На его доброту? На его… чувства? — голос Гилберта звучал хрипло.

Элиана опустила взгляд, но потом подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза:

— Я не знаю, на что надеюсь, — честно призналась она. — Но я знаю, что не могу поставить под удар семью. Не сейчас. Я не предам тех, кто мне дорог. И не позволю, чтобы из‑за меня страдали невинные. Может быть, позже… когда‑нибудь…

Он долго смотрел на неё, потом медленно кивнул и тяжело вздохнул:

— Хорошо, — произнёс он глухо. — Я не стану принуждать тебя. Но знай: если передумаешь, если решишь, что готова рискнуть… я буду ждать. В лесу, у старой мельницы. Каждый вечер на закате. И, знаешь, ты всегда была слишком доброй для этого мира.

— Возможно, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Но иначе я перестану быть собой.

Гилберт кивнул, сжал её руку в последний раз:

— Если передумаешь или понадобится помощь днём — найдëшь Томаса у мельницы. Он передаст мне весть.

— Хорошо, — кивнула Элиана.

Он сделал шаг назад, потом ещё один, не отрывая от неё взгляда.

— Будь осторожна, Элиана, — добавил он уже тише. — И помни: ты достойна большего, чем эта клетка, пусть даже с позолотой.

Он отступил в заросли шиповника и исчез среди кустов. Элиана осталась стоять у клумбы, чувствуя, как по щеке скатывается одинокая слеза. Она смахнула её, глубоко вдохнула аромат лаванды и снова взяла в руки лопатку.

Но в груди, рядом с болью, теплилось что‑то новое — уверенность в правильности своего выбора.

“Я поступила правильно, — твердила она себе. — Правильно. — Но сердце ныло, а где‑то глубоко внутри шевельнулась мысль: А что, если он прав? Что, если есть другой путь?”

Она вытерла глаза и вернулась к клумбе. Она опустилась на колени, начала аккуратно пропалывать землю вокруг кустов.

Движения были привычными, почти механическими, но мысли метались, как птицы в клетке.

Лаванда всё так же пахла нежно и успокаивающе.

Элиана склонилась над растениями, вдыхая аромат, и прошептала:

— Я справлюсь. Я найду способ защитить всех.

Вдалеке, за поворотом дорожки, Гилберт остановился, обернулся, бросил последний взгляд на девушку, склонившуюся над цветами. Он сжал кулаки, вздохнул и решительно зашагал прочь. А Элиана продолжала работать, стараясь не замечать, как дрожат её руки, и не думать о том, что ждёт её завтра. Она сделала выбор. Теперь оставалось только жить с ним.

Солнце клонилось к закату, окрашивая стены замка в золотисто‑розовые тона. Впереди ждали новые испытания, но теперь Элиана знала главное: её сила — не в побеге, а в верности тем, кого она любит и в вере в собственные решения. Элиана отряхнула землю с рук и направилась к замку. В окнах уже мерцали огни свечей, слуги зажигали факелы вдоль дорожек. Тени удлинились, легли на гравийные тропинки тёмными полосами, а воздух стал прохладнее, напоённый вечерней свежестью и ароматом цветущих кустов. Она вздохнула, чувствуя, как усталость смешивается с тихим облегчением: сегодня она не предала себя. В голове всё ещё звучали слова Гилберта — его отчаяние, надежда, обещание ждать. И слова барона — холодные, расчётливые, полные угрозы. Элиана замедлила шаг у входа в замок, обернулась и в последний раз посмотрела на сад. Лаванда на клумбе отливала сиреневым в угасающем свете, а за деревьями, там, где скрывался Гилберт, шелестели листья, будто напоминая о сделанном выборе.

— Я справлюсь, — прошептала она, скорее себе, чем ветру. — Я найду способ защитить всех.

Она вошла внутрь, и тяжёлые дубовые двери бесшумно закрылись за ней. В замке царила вечерняя суета: слуги сновали по коридорам, доносился звон посуды из кухни, где готовили ужин, а где‑то вдалеке слышался голос Маргарет — она раздавала поручения.

Элиана прошла мимо, стараясь не привлекать внимания, и направилась в свою комнату. По дороге она заметила барона Филиппа — он стоял у окна в дальнем конце галереи, глядя во двор. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне закатного неба, а лицо оставалось в тени. Он не обернулся, когда она проходила мимо, но Элиане показалось, что он знает о её присутствии. От этой мысли по спине пробежал холодок.

Добравшись до комнаты, она села у окна, глядя, как угасает день. Небо из розового стало тёмно‑синим, зажглись первые звёзды. В замке постепенно стихали звуки: слуги расходились на покой, факелы гасили один за другим. А далеко от её окна, в своём кабинете, барон Филипп уже склонился над листом бумаги при свете одинокой свечи…

***

Той же ночью в кабинете барона горела свеча. Её неровное пламя бросало на стены причудливые тени, которые подрагивали в такт мерному тиканью старинных часов. В комнате пахло воском, чернилами и едва уловимо — лавандой: несколько веточек, забытых кем‑то на подоконнике, ещё хранили дневной аромат. Барон Филипп сидел за массивным столом из чёрного дуба, склонившись над листом плотной бумаги.

Свет падал на его лицо, подчёркивая резкие черты, глубокие морщины у рта и холодный блеск в глазах. Пальцы в перстнях крепко сжимали гусиное перо, которое скрипело, выводя ровные, чёткие буквы — почерк человека, привыкшего отдавать приказы. Он остановился на мгновение, перечитал написанное, и губы его тронула тонкая, хищная улыбка.

Слова ложились на бумагу безжалостно и точно:

“Ваша подопечная встречается с деревенским кузнецом. Она готовит побег. Будьте бдительны — не дайте провести себя простолюдинке”.

Барон отложил перо, провёл ладонью по бумаге, разглаживая невидимые складки.

Письмо осталось без подписи — так было надёжнее. Оно не должно было выдать отправителя, но должно было попасть точно в цель, вонзиться в сознание Виктора, как отравленный кинжал. Он взял с полки небольшую чашу с тёмным воском, поднёс её к пламени свечи. Воск начал плавиться, источая слабый смолистый запах. Барон аккуратно капнул расплавленной массой на сгиб письма, дождался, пока капля чуть загустеет, и прижал к ней перстень с фамильным гербом — изображением волка, терзающего оленя. Отпечаток получился чётким, глубоким, с резкими контурами.

Затем он поднялся, подошёл к окну и на мгновение замер, глядя в ночную тьму.

Вдали, за стенами замка, едва угадывались очертания леса. Где‑то там, возможно, сейчас бродит этот кузнец, строит планы, мечтает увести у Виктора то, что тот считает своим. Уголок рта барона дёрнулся в усмешке. Вернувшись к столу, он резко дёрнул шнурок звонка. Через несколько секунд дверь бесшумно приоткрылась, и на пороге возник слуга — невысокий, юркий, с лицом, будто высеченным из серого камня.