— Мы лежали в траве, — говорит Сэл. — Что с вами такое?

Дорси медленно затягивается.  — Мы засыпали?

— Мы притворялись. Это была просто игра.

Трент движется к нему.  — Скажи ещё раз «просто игра».

— Иди куда подальше, Трент. — Сэл слезает с велосипеда, позволяет тому упасть и принимает боевую стойку. — Когда хочешь.

Лонни перехватывает Трента — становится между ним и Сэлом и, скорее всего, спасает первого от худшей трёпки в жизни.  — Заткнитесь оба!

— Нам нельзя, — говорит Дорси.

Остальные оборачиваются к нему, не понимая, что он имеет в виду.

— Нам нельзя об этом говорить. Нам не положено помнить.

Джоэл отходит от компании, пытаясь разобраться в своих мыслях. Смотрит на часы. Они новые. Родители подарили ему на день рождения в этом году. Часы показывают не только время, но и день, и дату.  — Подождите, — говорит он, оборачиваясь к остальным. — Подождите, какой... какой сегодня день?

— Суббота, — говорит Сэл.

— Мои часы показывают воскресенье.

— Ну и что? Они врут.

— Нет, — говорит Джоэл. — Не врут.

Сигарета выпадает изо рта Дорси на траву у его ног.  — Воскресное утро, что ли?

— Суббота, — настаивает Сэл. — Мы только что приехали.

Трент говорит:  — Но если воскресное утро, то...

Джоэл опускается на колени.  — Где мы были весь вчерашний день?

— И ночью? — добавляет Лонни.

Трент начинает кашлять. Кашель быстро переходит в приступ удушья.

Остальные смотрят на него. Лицо его — маска паники и растерянности.

Когда белки его глаз закатываются, изо рта вырывается туча бабочек — они заполоняют воздух вокруг него, образуя облако трепещущих крыльев, одновременно жуткое и странно прекрасное.

Совсем как хор криков, разрывающих блаженную тишину спокойного воскресного утра.

Джоэл следил за кварталом как мог, снова и снова обшаривая взглядом каждый угол. Сквозь большие витринные окна он видел пекарей в белом, работающих за прилавком напротив. Грузовики с предприятия по разливу газировки на углу то и дело подъезжали и уезжали. Витрина и дверь небольшого магазинчика в нескольких дверях отсюда были облеплены рекламой дешёвых сигарет, кофе и буррито с завтраком. Следующий угол занимал алкогольный магазин с решётками на окнах, — фасад весь в граффити.

Над ним — небольшая квартира, где Дорси Хилл жил со своей подругой.

Лавируя в потоке машин, Джоэл перешёл улицу. Он вошёл в здание через дверь сбоку от входа в магазин и оказался перед разбитым, покрытым граффити коридором и лестницей на второй этаж.

Он поднялся и оказался у двери — побитой, поцарапанной, с облупившейся краской. Джоэл постучал, и через мгновение на пороге появилась замученного вида женщина в бежевом полиэфирном платье с белым фартуком.

— Да? — спросила она с раздражением.

Джоэл попытался улыбнуться — скорее всего, без успеха. — Дорси дома?

Женщина осмотрела его с ног до головы. — Кто спрашивает?

— Скажите ему, что Джоэл Уокер хочет его видеть, пожалуйста.

— Зачем вы Дорси? Оставьте человека в покое.

— Мне нужно с ним поговорить. Он здесь или нет?

— Нита, всё нормально, — донёсся голос из-за её спины.

Женщина вздохнула, окинула Джоэла последним недовольным взглядом и отступила в сторону.

Не успел Джоэл осмыслить её реакцию, как в дверях появился Дорси. Он выглядел значительно старше и очень уставшим: «афро» исчезло, теперь волосы были острижены коротко, в серых проплешинах. Тело оставалось худым и мускулистым, но осанка стала сутулой, а двигался он так, словно каждое движение давалось ему с болью. Хотя глаза уже не горели так ярко, как прежде, он, как всегда, сначала улыбнулся именно ими. — Сэлли говорил, что ты придёшь. — Голос его огрубел. — Как ты, братан?

— Лучше бывало. Ты как?

— Говорю: слишком долго. — Дорси заключил его в неожиданное объятие.

От него пахло дешёвым одеколоном и сигаретами, но жест был таким искренним и чистым, что Джоэл не мог не растрогаться. — Рад тебя видеть, Дорс.

Старый друг отпустил его, и оба неловко замерли.

— Пригласил бы в дом, — сказал Дорси, — но не люблю белых в квартире.

Джоэл тихо рассмеялся. Если ничто другое, то чувство юмора у Дорси осталось нетронутым. — Обижаться не на что.

— Да ты и не теряешь ничего. К тому же, — понизил голос Дорси, — Хуанита — защитница та ещё, понял? Она сейчас собирается на работу, вечерняя смена, так что дай-ка я возьму куртку; выйдем, поговорим на улице, не будем мешать.

Несколько минут спустя, когда они спустились по лестнице и вышли на улицу в холодный воздух, Джоэл заметил, что Дорси — теперь в сером вязаном колпаке и бушлате — ходит с лёгкой хромотой. Движение было оживлённым, но прохожих на улице почти не было. Дорси кивнул в сторону ближайшей детской площадки, огороженной сеткой-рабицей, и они направились туда.

Здесь пахло океаном — он был неподалёку, — но этот запах смешивался с выхлопными газами, городской грязью, выпечкой и разнообразными ароматами еды, в основном чем-то свежим и жареным — рыбой из соседних заведений. В дальнем конце улицы с Атлантики дул ветер, принося ледяной холод. Джоэл засунул руки в карманы, прижал подбородок к груди и шёл дальше, не обращая внимания на боль в рёбрах и вдоль челюсти.

— Иногда мне нужно выйти на улицу, — говорил Дорси. — Пройтись по кварталу, подышать воздухом, почувствовать, как вокруг живёт и движется город. Это помогает помнить, что я не так уж одинок. Напоминает, что я связан с чем-то большим и живым. Я чувствую себя... нормальным. Насколько мне это вообще удаётся.

Нормальным,  — подумал Джоэл. Он уже не знал, что это слово вообще значит.

— Не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу, — сказал Дорси.

— Не думал, что когда-нибудь вернусь.

— Всё ещё занимаешься журналистикой?

— Так говорят. — Джоэл немного замедлил шаг, чтобы Дорси поспевал.

— Я давно ушёл из розничной торговли, — объяснял Дорси. — Была пара детей с бывшей, всё изменилось. Нужны были деньги, занялся рыболовством. Работал в одной команде много лет. Хорошие деньги, но тяжёлая работа и долго не бываешь дома. Потом бросил, оформил инвалидность. Тело больше не тянет. Спина никакая, колени все порваные, пригоршня обезболивающих только чтобы встать с кровати. Стареть — дерьмо, а не радость. А детки, мальчик и девочка, — выросли. Нынче отца почти не навещают, у самих жизнь, семьи. Всегда больше к матери тянулись. Обижаться нечего — она их вырастила, а я редко бывал дома. Просто платил по счетам. Повезло несколько лет назад познакомиться с Нитой. Хорошая женщина. Крепкая как кожа и злая как змея, но хорошая. — Они прошли через ворота на площадку, где стояли расшатанные качели, лезалка и баскетбольная площадка с ржавыми кольцами без сеток, и остановились у пары уединённых пикниковых столиков. — Грустное зрелище, а? Пустая площадка. Даже зимой так не должно быть.

Грустное — хорошее слово. Весь квартал был окутан какой-то изначальной тоской, такой густой, что её можно было пощупать. — Дорс…

— Я так и не сказал тебе, — перебил он, вытаскивая пачку сигарет из кармана. — Но я гордился тобой, братан. Ты зажёг в своё время.

— Я сгорел, и всё.

— Что, всё это про дьявола? Под конец это стало совсем безумным — каждый псих в стране подключился, каждый плохой психолог и каждая религиозная фанатичка, — но это не значит, что всё было ложью. Радикальные религиозники перегнули палку, а не ты. Никогда не видел людей, которые так трещат: «Иисус это, Иисус то» — и при этом делают всё, чтобы оттолкнуть людей от Иисуса как можно дальше. — С немалым трудом он забрался ногой на скамейку и уселся на поверхность стола, закурив. — Курнуть?

— Нет, спасибо.

Он убрал пачку в карман. — Я читал твою книгу. Ты написал правду. Люди вокруг жили с этим. Некоторые даже погибли. Чёрт, посмотри, что это сделало с тобой.