Открытого огня Рэд не видел уже давно. В землянках повсеместно топили печурки – об них грелись, в них готовили пожрать. Но чтобы жечь костер на открытом ветру – никогда не бывало такого. Даже Рэд, южанин, понимал причину: расход дров велик, а тепла мало – ветер уносит. Нужно жечь в печи или камине, или в яме, на худой конец. Теперь, когда посреди ночной поляны, бросая отблески на снежную перину, заплясал веселый огонь – Рэд ощутил роскошь! Он так и застыл в любовании, а языки пламени вспрыгивали, раскачивались, кружились, жарко сплетаясь друг с другом, точно исполняли танго. Жаль, не было музыки, лишь тихое потрескиванье дров, но и в этом звуке Рэд различил бойкий ритм кастаньет, стук женских каблучков, щелканье веера в быстрой ручке… От внезапности фантазии, и больше, от самого ее существования, от своей все еще не погибшей способности чувствовать нечто светлое – Рэду на глаза навернулись слезы.

Огонь светил ярко, да и ночь была не такой уж темной. Якка видел, что происходит с каталийцем, а тот не стал прятаться. Рэд не стыдился нахлынувшего чувства. Пускай он не владеет своей жизнью, но своим чувствам и мыслям – только он хозяин. Он будет ощущать все, что захочет, а кому это не по нраву – пусть провалится в бездну.

Так Рэд стоял и предавался чувствам, а Якка не мешал, безмятежно курил у костра. Рэд наполнился теплом и радостью, и верой в то, что он еще не кончен, еще успеет до смерти пережить что-нибудь хорошее. В этой полноте он взял лопату и принялся за дело.

Ночная работа оказалась вовсе не такой паскудной. Костер давал достаточно света, чтобы видеть все, что нужно. Стужа, едва не убившая Рэда пару дней назад, стала совсем не страшной теперь – когда рядом огонь, а в теле полно сил. Да и лес ночью преобразился. Днем была просто дичь и глушь, а теперь – стоит таинственная тишина с легким треском костра, снежная перина мерцает белизною, деревья раскидывают над головой пушистые ветви, будто защищают от черного неба. Лес-палач преобразился и стал лесом-красавицей.

Тогда Рэд начал петь. Не столько по приказу фишмайстера, как по собственной воле. Тихо, дабы не портить таинство ночи, пел все самое светлое, что знал: романсы, баллады о странствиях, об отважных мужчинах в дальних походах и прекрасных дамах, ждущих у окна. Такого сорта песен Рэд помнил мало, потому за ночь повторил каждую раз по пять, но так и не опустился до разухабистых бандитских куплетов.

На рассвете пришел заспанный писаренок и, протирая глаза, внес в книгу свершения Рэда. Кроме глубины колодца, записал также то, сколько песен исполнил каталиец за эту ночь, и сколько раз покашлял. Оказалось, Якка отмечал то и другое значками на снегу: каждую песню – птичкой, приступ кашля – крестиком.

А потом Рэда отвели в землянку, где ожидал сюрприз. Землянка была отдельная, его собственная! Без нахального бригадира, без слизняков-камней! Вся – в личное пользование, и притом – не хуже прежней. Тут была печурка с запасом дров, нары с одеялами, котелок и ведра, миски и кружки. Даже любимые сапоги Рэда кто-то уже перенес сюда! А на столе лежал конверт с тем письмом, которое Рэд целый год отчаянно хранил на груди. Ответ на него отправлен, и письмо теперь – символ достигнутой цели. На обороте конверта фишймайстер Йориксен надписал дангарские ритуальные слова: «Зорге ум дихь», и прибавил перевод: «Забочусь о тебе».

Рэд разжег огонь, устроился на бригадирском месте, у печурки, укрылся тремя одеялами – и уснул в таком блаженном тепле, какого не ощущал аж от самой Лаэрты.

* * *

Потом Якка сводил его на склад и представил тамошним служакам:

- Дас ист Рэда, дер каталиеса. Эр ист айн бригадира.

Значит, Рэд теперь – сам себе бригадир! Его вписали в книгу учета, выдали запас дров и пищевое довольствие. Дров дали мало, но это не беда: в лесу можно насобирать хвороста. Зато еды выдали столько!.. Крупу и смалец, сухари и рыбу, масло и соль, даже немного овощей, чтобы цинга не началась. Предупредили: это тебе на три дня. В расчете на три дня то было богатство! Прежде он не съедал столько за неделю. Ничего не скажешь, бригадирская доля!

Правда, готовить теперь следовало самому, но и это порадовало. Однообразный труд без проблеска мысли высушил его мозги. Копай и копай, и снова копай, а подумать – совсем было не о чем. Теперь появилось творческое дело: научиться стряпать. Рэд ведь в жизни никогда не готовил себе сам. На кухню заглядывал в незапамятные времена детства, когда там хозяйничала матушка. Она говорила: «Учись куховарить, сынок. Даром, что мужчина – когда-нибудь пригодится. Придет время – вспомнишь мои уроки. Смотри, берем…» И матушка оказалась права: теперь он вспомнил ту сцену во всех деталях - вплоть до розочки на мамином переднике, до листочка петрушки, прилипшего ей к руке, до смешной прихватки для горшков, которая напоминала щупальца маленького Ай-Хинара. Одного не вспомнил: самих маминых уроков.

Но Рэд был каталийцем и пошел тем же путем, что его предки, покорители морей: трудною дорогой проб и ошибок. Каждый день он ставил демонические эксперименты, окружая себя клубами дыма и смрадом гари. Он умудрялся поджечь суп и заставлял сухари кипеть, он проводил перегонку крупы в неизвестные науке состояния, он изготовил из масла и смальца картечную гранату, каковую испытал путем подрыва котелка. Однако случался и положительный опыт, который Рэд жадно поглощал, во всех смыслах слова.

Для хозяйства, конечно, требовалась вода. Якка показал каталийцу колодец. И Рэд усмехнулся, вспомнив себя первых дней: велели копать колодец – и он принял за чистую монету! Источник уже существовал, всего-то в сотне шагов от землянки, просто скрытый деревьями. Якка показал еще и другой колодец – на случай, если у первого будет очередь. Очевидно, имелись и третий, и четвертый… Чего в селении хватало с головой – так это источников воды. Очередь не стояла никогда: камни с ведрами приходили и набирали совершенно свободно. Рэд был далеко не единственным, кто пытался вырыть шёнбрун, да не смог. Неудачные попытки оставляли по себе обычные, неволшебные колодцы.

Однажды у источника Рэд встретил бывших соседей по землянке. Сиплый и Борода Лопатой пришли набрать воды, увидали каталийца – и вылупились, как на крылатую жабу. Он спросил:

- В чем дело, парни?

Они подошли ближе и стали вглядываться в его лицо: не обознались ли? Да как обознаешься: он – один каталиец на сотню миль вокруг. Они обошли его со всех сторон, потрогали за руки. Все не могли поверить, что Рэд жив, и не только жив, а цел и силен. Что ж за наказание ему досталось?!

- Кайна цуштанда, - усмехнулся он. – Поняли: кайна!

Он ушел, они остались торчать на тропе и долго шептались, пытаясь вписать его, до сих пор живого, в свою картину мира.

Днем позже Рэд вернулся с ночной работы и застал у своей землянки гостей. У приоткрытой двери стоял бригадир, заглядывая внутрь, а четверо камней были рядом, все с лопатами на изготовку. Рэд отодвинул бригадира и вошел. Печурка еще не остыла с вечера, он подкинул дров, раздул огонь, зажег сальную свечу. Махнул бригадиру:

- Чего на пороге стоишь?

Тот вошел, и с ним еще Сиплый, а остальные трое не рискнули. Бригадир похлопал глазами, привыкая к тусклой свече, потом огляделся. Тут было тепло, пахло едой, пусть и подгорелой. На одних нарах лежали рэдовы запасы провианта, на других, у печки, стелились аж три одеяла. На стене белым пятном украшения висело развернутое письмо.

- Варум? – спросил бригадир.

Это значило: «почему?» Рэд скинул верхнюю одежду, сел на нары, привалился спиной к теплой печке, скрестил руки на пузе.

- Ты не варумкай тут. Пришел сказать важное – говори, потом проваливай.

Бригадир приблизился и наклонился, взглядом ощупывая шею каталийца. Рэд сжал кулаки, готовый дать отпор, потом понял: бригадир не лезет на рожон, а ищет след. След от петли на шее!

- Нет, парень, - ухмыльнулся Рэд, - меня не повесили и не четвертовали, и даже не всыпали плетей. Хочешь поглядеть?