Прежде, до побега, Рэд восхищал Грету. Он был дерзок, отважен, решителен, легко бросал вызов кому угодно, хоть даже самому богу. Лихая неукротимая сила бурлила в нем. Это притягивало и возбуждало, но и пугало в то же время. Если Рэд так хорош, сможет ли Грета его удержать? Выбравшись на волю, он встретит множество свободных девушек. Выдержит ли она конкуренцию? В далекой Лаэрте Рэда ждет женщина, мать его сына. Что будет, если он встретится с нею?.. Такие мысли не давали покоя.

Не менее важна была вера. И мыслями, и поступками Рэд отрицал те идеалы, в которые верила Грета. Сеятель завещал людям смирение, кротость и заботу. Каталийский бандит презирал все это - но вдруг стал любимцем Сеятеля и смог вырыть шёнбрун. Не ошибается ли Грета в своих взглядах? Может, мир устроен совсем не так, как она думает? Скверные сомнения вторгались в ее душу, заставляя спорить то с Рэдом, то с самою собой.

Но затем любимый стал зверем – и все переменилось к лучшему. Он очутился на цепи и больше никуда не мог исчезнуть. Никакие каталийские красотки уже не угрожали чувствам Греты. Теперь Рэд полностью принадлежал ей.

Сеятель не дал Рэду сотворить чудо, а напротив, жестоко наказал за гордыню. Тот, кто бросил богу вызов, очутился в яме на цепи. Дерзости и наглости в нем заметно убавилось. Рэд больше не бунтовал против Сеятеля, а стал его инструментом: убивал тех, кто согрешил. Вера Греты получила мощнейшее подтверждение. Даже лучше: Сеятель дал ей возможность проявить свою веру. Ведь никто, кроме нее, не заботился о Рэде! Все страшились зверя, лишь она одна приходила к яме, чтобы воплотить главный принцип Сеятеля: «зорге ум дихь». Не Рэд, а именно Грета оказалась любимым ребенком бога! Вот почему чувство не убывало, а только крепло: это была любовь не только к Рэду, а и к богу, и к себе самой.

Однако Грета заблуждалась, полагая себя единственной заботливой натурой. Еще один человек заботился о звере, хотя и совершенно иным способом. Заглянем и в его душу.

Обер-фишмайстер Фридрих фон Ландау понял все о Рэде на поляне могильного камня. Едва въехав в круг света, каталиец схватил пистолет и выстрелил в барона. Не стал умолять или угрожать, не выразил удивления, даже не позлорадствовал, что застал врага врасплох, - сразу вскинул оружие и пальнул. Рэд был хищником, прирожденным убийцей. Ландау оценил это.

Хитрец Йориксен нагородил массу лжи, но в одном был совершенно прав: хороший цуштанд – тот, что соответствует натуре копателя. Но Йориксен не понял натуру Рэда. Девочки, песенки, каталийские ночи – все мишура. Этот камень не был ни бабником, ни певцом, ни даже каталийцем. В самой глубине, в фундаменте души Рэд был зверем.

С такими мыслями барон изменил наказание. Он планировал пригнать Рэда в Дунквальд, поставить на виду и сделать так, чтобы камень сам себя задушил. Но теперь Ландау нашел лучший путь: назначить Рэду цуштанд. Уникальный цуштанд, невиданный прежде, чудовищный по сути… но ведь и копатель – чудовище!

Очень скоро барон убедился в своей правоте. Рэд убивал с мастерством и сноровкой, а главное – с чувством. В день казни зверь буквально оживал. Как только начинала собираться толпа, он уже рыскал по яме с голодным нетерпением, крутил в руках цепь и лопату, предвкушал, как пустит их в ход. А после казни, едва угасала горячка боя, зверя накрывала печаль. Он напоминал пьяницу, который смотрит на дно опустевшей бутылки.

Будь Рэд человеком чести, он отказался бы исполнять казни. Мог бы просто опустить руки и позволить осужденному убить его самого. Барон Ландау на месте Рэда поступил бы именно так – ведь лучше умереть, чем жить в яме на цепи. Но зверь слишком любил свою жизнь и чужую кровь. Для зверя это было одно и то же: жить – равнялось убивать. Он жил и убивал.

В паузах между казнями зверю становилось худо. Он падал в апатию и тоску, целыми днями спал в грязи или рвал цепь и выл, как волк. Маялся простудой или желудком, бранился на чем свет стоит, бился головой о столб… Но в дни казни вся хворь исчезала, как дым. Зверь был бодр, силен и страшен. Он жил ради таких дней.

Именно в этом – хотя мало кто понимал ситуацию до такой глубины – и выражалась забота барона о звере. Ландау позволял ему быть собой, наполнял смыслом звериную жизнь! Беда лишь в том, что случай выпадал очень редко.

Обер-фишмайстер не был ни зверем, ни убийцей. Он не мог казнить невинных. В яму зверя попадали те, кто действительно провинился, - а таковых было очень мало. Камни – кроткие, смиренные люди; недаром именно они – любимцы Сеятеля. Ослушание, мелкая кража, драка сгоряча – вот и все преступления, на какие они способны. Ничто из этого не карается смертью. Крайне редко кто-нибудь пытался бежать или отказывался трудиться над цуштандом. Вот таких уже можно было отдать зверю, что барон и делал. Но за год страх перед зверем пронизал весь Дунквальд. Попытки бегства прекратились, копать не отказывался никто, каким бы тяжким ни был цуштанд. Ландау рапортовал магнусу гильдии рыбаков: «В Дунквальде достигнут идеальный порядок, все цуштанды исполняются с предельной аккуратностью». Но на душе у него скребли кошки: зверь подолгу оставался голоден и несчастен. Имелся риск, что подохнет от тоски.

Барон Ландау делал для зверя все, что мог. Он больше не велел камням смотреть на казни, даже напротив, давал выходной в этот день. Но несколько камней все равно приходили – а потом рассказывали остальным, и рассказы эти были страшнее самого зрелища. Облако ужаса продолжало висеть над поселком.

Барон договорился с властями окрестных городов и деревень. Теперь всех осужденных на смерть в радиусе сотни верст передавали зверю на расправу. Но людей в этих краях жило не так уж много, и большинство из них были законопослушны, как все честные дангарцы. Слишком редко зверю доставалась работа. Долгие месяцы он проводил в земляной яме, все глубже проваливаясь в тоску.

Ландау не мешал шлюшке обхаживать зверя. Он даже стал реже назначать Грету в качестве приза – чтобы она имела больше времени на заботу. Но барон прекрасно понимал: бабские нежности – слабая замена убийству. Без крови зверь не продержится долго.

Единственным надежным источником крови остались закупки рабов. Новые камни, только прибывшие в Дунквальд, еще не знали ни здешних порядков, ни грозной славы зверя. И смысла цуштандов они не понимали, потому трудились с большой неохотой, норовя сбежать. Весьма иронично: зверь чаще всего казнил именно таких строптивцев, каким прежде был сам. Он бы знал это, если б хоть раз удосужился поговорить с осужденным. Но, на памяти барона, такого не случалось.

А каждой весной, ровно раз в год, для обер-фишмайстера наступал решающий день. В Дунквальд приезжали армейские собиратели подати. Любой рабовладелец – даже гильдия рыбаков – обязан отдавать в имперское войско подушный налог: одного камня из каждой сотни. Фон Ландау сопровождал офицеров, пока они осматривали рабов и делали выбор. Каждую весну они заглядывали в яму и говорили:

- Ого! Этот выглядит сильным и свирепым. Наверное, хороший боец.

Вот тогда барону представлялся выбор. Он мог ответить: «Служу кайзеру! С радостью уступлю вам этого камня». И зверь бы исчез вместе со всеми проблемами. А потом, пожалуй, уехал бы и сам Ландау. При том идеальном порядке, какого он добился в Дунквальде, барон мог потребовать места получше.

Но странное дело: с каждым годом в день сбора подати обер-фишмайстер испытывал все большую тревогу. Зверь был его детищем, его проектом, объектом его заботы. Пусть вояки заберут кого угодно – но не зверя!

Тогда барон Ландау обращался к камню. Ровно раз в год, всегда одинаковыми словами:

- Каталиец, покажи грудь.

Зверь разводил рубаху, и офицеры поднимали брови:

- Ничего себе! Что он натворил?

- Пытался сбежать и убил одиннадцать солдат.

- Целых одиннадцать?!

- Да.

- Они что, спали?