Через неделю такой писк точно начнёт раздражать. Но формально сосед ничего не сможет предъявить. Я убрал телефон.

И тут постучали в дверь. На пороге стояли двое людей, которых я узнал почти сразу. Это были проверяющие из Роспотребнадзора, которые были у меня пару недель назад.

Странно, у меня ещё было две недели на устранение всех нарушений. Конечно, я уже всё исправил, но всё же.

Мужчина в очках и его более молодой помощник решительно зашли в мастерскую.

— Добрый вечер, — поздоровался первый. — У нас имеется постановление о приостановлении вашей деятельности.

Он протянул мне лист бумаги.

— Добрый вечер. На каком основании? — удивился я. — Ведь все нарушения устранены.

— Грубые нарушения санитарных норм, — ответил тот. — К нам поступило несколько жалоб о вашей антисаритарии.

— Крысы — это уже слишком, — добавил молодой сотрудник.

Какие крысы? Я снова посмотрел на бумагу. Не предупреждение, а прекращение деятельности.

Другими словами, мою мастерскую закрывают.

Автоматически потянулся за моноклем. Как будто ожидая, что система даст мне подсказку.

И меня ждал новый сюрприз. Монокль пропал.

Монокль пропал. И эта новость была гораздо хуже закрытия моей мастерской. Потому что в монокле таилась вся суть моей работы. Начертания без него просто-напросто невозможны.

Я провёл рукой по одному карману, по второму. Пусто. Возможно, я неаккуратно убрал его, и он упал на пол? Но тогда я бы слышал звук падения, да и сейчас на полу ничего не было.

Так, новость плохая, но сначала нужно до конца разобраться с закрытием моей мастерской.

— Прошу прощения, — сказал я. — Задумался. Позвольте взглянуть на постановление о закрытии моей мастерской ещё раз.

Старший проверяющий протянул мне лист бумаги. Я взял его и принялся внимательно читать. При дворе меня учили читать документы именно так, каждое слово. Потому что дьявол всегда прятался в деталях, а иногда и в запятых.

Постановление о приостановлении деятельности. Основание: жалобы граждан, подкреплённые фотоматериалами. Срок обжалования: десять дней. Подпись, печать, дата. Всё официально и очень серьёзно.

— Прошу прощения, но какие крысы? — убрав документ, спросил я. — Вы стоите в моей мастерской уже несколько минут. Вы лично осматривали её две недели назад. Всё чисто.

— У нас есть фотографии, — влез в разговор младший сотрудник. — От ваших клиентов.

— Фотографии? — удивился я. — Могу ли я на них взглянуть?

Он достал планшет и протянул мне. Я принялся просматривать эти фотоматериалы. На, это действительно моя мастерская. Вот крыса, которая сидит под раковиной. Тараканы. Какая мерзость, этого не может быть!

Опустив планшет, я осмотрел мастерскую. Фото точно сделаны здесь, но всё это словно пририсовано на них. Это хорошо видно по теням, они выглядят неестественно. Как художник я хорошо замечал такие вещи.

— Это подделка! — я вернул планшет. — Такого просто быть не может.

— Мы не можем знать наверняка, — ответил старший инспектор. — Фотографии и жалобы поступили от нескольких людей, независимо друг от друга.

— Несколько людей, — повторил я. — Интересно. А вы не задавались вопросом, почему несколько граждан одновременно сфотографировали одно и то же помещение? Это не кажется вам странным?

Старший инспектор помолчал, и снова оглядел мастерскую. Он и сам всё отлично понимал. Чистый пол, чистые полки, никакого запаха сырости. Мастерская выглядела именно так, как должна выглядеть мастерская.

— Если бы я увидел крысу — сам бы кинулся фоткать, — заявил младший сотрудник. — Тут ничего удивительного нет!

— Я понимаю вашу позицию, — сказал старший инспектор. — Но мы обязаны реагировать на обращения граждан. Это наша работа. Ваше право обжаловать решение в суде в течение десяти дней. До этого момента мастерская опечатана, и работать вам запрещено.

— Я понял, — кивнул я. — Я решу этот вопрос.

Старший инспектор бросил на меня быстрый взгляд.

— Эти крысы на фото и в самом деле странно выглядят, — заметил он. — Но мы не можем не среагировать.

— Я понимаю, — ответил я. — Где подписать?

Подписал бумагу, что получил постановление о закрытии мастерской. Проверяющие удалились, я остался один.

Просто великолепно.

Десять дней. Это не срок, если действовать с умом. В Империи судебные тяжбы тянулись месяцами, а иногда и годами. Здесь видимо всё быстрее. Нужен хороший юрист, и нужны доказательства того, что фотографии — подделка.

Но сначала монокль. Без монокля всё остальное теряло смысл.

Поиски монокля я начал с тщательного осмотра мастерской. Пол, ящики стола, стол, полки. Может, я задумался, и куда-то его положил? Художники часто бывают рассеянными.

Монокля не было.

Я сел на стул и попытался восстановить последовательность событий. Илья пришёл, я надел монокль для работы, работал около часа. Набивал ему Алтайские горы. Когда закончил, снял монокль и убрал в карман. Или не убрал? Я точно помнил, что снял. Но вот убрал ли, уже не так уверен. Работа была хорошей, система дала «Отлично», я был доволен.

Я мог просто положить его на кушетку, и отвлечься на обработку татуировки Ильи. Потом он расплатился, ушёл, и я принялся убирать рабочее место.

Про монокль я уже не вспоминал до самого прихода инспекторов.

Вывод напрашивался один, мой монокль взял Илья. Украл.

Значит, надо найти его. Записывался он через моё сообщество ВКонтакте, я поспешил открыть его страницу. Илья Соколов, двадцать два года. По его странице определил, что учится он в Саратовском государственном техническом университете, факультет прикладной информатики. На странице было несколько фотографий, те самые горы, общежитие, друзья. Под одной из фотографий было приписано, что это общежитие № 3 на улице Политехнической.

Как просто в современном мире найти информацию о человеке. При дворе, чтобы узнать адрес нужного человека, требовалось задействовать минимум троих посредников и потратить несколько дней. Здесь достаточно нескольких минут и маленького стеклянного прямоугольника в кармане.

Караулить его сегодня возле общежития смысла не было. Внутрь меня всё равно не пустят, тем более уже поздно. Так что завтра отправлюсь в его университет.

Я убрал телефон. При дворе у одного из камердинеров была странная болезнь. Он таскал всё, что плохо лежало, особенно блестящие вещи. Ложки, пуговицы, монеты. Однажды стащил серебряный подсвечник и спрятал его под матрасом. Его поймали, но не казнили. Государь был в тот день в хорошем расположении духа и велел отправить камердинера в монастырь лечить душу. Говорили, что это болезнь, а не злой умысел. Руки тянутся сами, человек не всегда понимает, что делает. Интересно, у Ильи тоже так?

Монокль латунный, с гравировкой, блестящий. Лежал на рабочем столе, пока я убирал. Вполне мог привлечь внимание.

По крайней мере, хотелось верить, что это тоже болезнь. Иначе это будет означать, что приятный молодой человек оказался вором.

Но узнаю я это завтра.

Домой я добрался к десяти вечера. На улице было прохладно, небо затянуло тучами. Саратов в такую погоду выглядел особенно уныло. Погода совсем не майская.

На кухне я поставил воду для гречки. Гречка — это, пожалуй, единственное блюдо, которое я научился готовить здесь без происшествий. Промыть крупу, залить водой в пропорции один к двум, довести до кипения, убавить огонь, накрыть крышкой и ждать пятнадцать минут. Потом выключить и дать постоять ещё пять минут.

Пока она томилась под крышкой, открыл банку тушёнки, выложил содержимое на сковороду, разогрел. Смешал с гречкой. Получилось вполне съедобно, даже, пожалуй, вкусно. При дворе такое блюдо назвали бы солдатской едой и не подали бы даже слугам. Здесь это называется мой ужин. На что-то большее сил не было, день был ужасно длинным и выматывающим.