Итак, в постсоветском мире девяностых Генсбура воспринимали как что-то такое французское, на непонятном языке, про любовь; отталкивало, впрочем, отсутствие задушевности. Генсбур мог быть – и часто бывал – сентиментален, но сентиментальность его не имеет предмета, это состояние, аура, обратная сторона его безупречно модернистского цинизма. Задушевность – у Бреля, иногда у Брассанса, но не у него. Это была еще, так сказать, хорошая задушевность, в семидесятые она выродилась в сахарно-кокаиновую вату Джо Дассена. Вот его-то советский человек любил по-настоящему, особенно учительницы, библиотекарши и бухгалтерши на излете молодости (молодость тогда кончалась в тридцать, как мы знаем). Для человека постсоветского пространства Дассен и вся эта французская шансонно-эстрадная трогательность мгновенно стала частью ностальгии по прежней жизни; так французская поп-музыка шестидесятых-семидесятых и осталась в культурной памяти этой части мира как часть «советского».

Генсбур из всего такого сильно выбивался, конечно. Его вещи конца пятидесятых – середины шестидесятых еще можно втиснуть в этот воображаемый французский «поп-канон», хотя все противится этому – сложные и странные аранжировки, мелодии, которые кажутся не мелодичными, серьезность музыкального мышления, спрятанного за эстрадными кулисами. И все же можно себе – чисто теоретически и из советской/постсоветской перспективы – вообразить его в том ряду. Но вот то, что началось с «Melody Nelson» и продлилось до самой смерти Генсбура, уже ни в какие рамки не лезло. Он выпал из всех мыслимых контекстов: исторических, социокультурных, музыкальных. Невозможность соотнести его с каким-либо контекстом, его отдельность, непричемность – все это решило судьбу Генсбура в постсоветских девяностых; кроме хардкорных фэнов его никто не слушал. Я, не зная французского, бродя в то время по совсем другого рода музыкальными ландшафтам, к таковым не принадлежал.

Но «Couleur café» все же купил – и впервые начал серьезно слушать Генсбура именно на этом альбоме, который как бы и не существует (см. выше), что характерно. Впечатление этот сборник произвел глубокое – не сокрушительное или там ослепительное, а именно глубокое, медленное притом. Это поп-музыка, сделанная взрослыми людьми для взрослых людей. В сущности, в том ничего нового: до рок-н-ролла, «Битлз», хиппи и проч. она была именно такой. Фрэнк Синатра, Билли Холидей, Эдит Пиаф, Дин Мартин – это все далеко не тинейджеры, даже как-то странно представить себе их таковыми. Видавшие виды люди, исполняющие песни для видавших виды людей, хотя, быть может, последние этих видов видали чуть меньше первых. В этот зазор опыта между исполнителем и аудиторией данная разновидность поп-музыки укладывалась полностью. Даже первый белый рок-н-ролльщик Билл Хейли выглядел как молодящийся средних лет дядька, чему очень способствовал фирменный завиток волос на высоком лысеющем лбу. Отчаянная деталь в стиле «прощай, молодость». Поп-индустрия была еще наивна; считалось, что позволить себе покупать записи и ходить на концерты могут позволить себе только люди с доходом; понимание того, что выкачивать деньги лучше из тех, у кого их пока еще маловато, а то и вовсе нет, пришло позже, в шестидесятые. Во Франции, в отличие от англоязычных стран, взрослые остались потребителями новой поп-музыки – но уже наряду с тинейджерами. Генсбур работал для взрослых, но – и здесь он совсем не похож на коллег по цеху развлечений – он не особенно стремился развлекать. Да, сочинял песенки для других развлекателей, но, когда исполнял сам, чаще всего решал какие-то другие задачи. Какие? Я не мог понять этого, слушая и переслушивая «Couleur café»; не могу понять и сейчас.

Генсбура – в лучших его сочинениях (а эта сборка отчасти состоит именно из таковых) – интересует вещь, которую он делает, причем интересует отстраненно, как не его. Никакого «из души в душу»: берется прием – словесный или звуковой, для автора неважно – и доводится до ума. Не до абсурда и даже не до совершенства, а именно до ума: ум что-то такое сообразил, Генсбур соответственно что-то сделал. Получается специальный, автономный мир со своими правилами; слушатель должен к этому миру привыкнуть, а потом он уже добровольно начинает исходить из правил этого мира. И тогда начинаешь понимать Генсбура, слушать на репите, исходить в эстетическом мышлении из него. При этом перед нами не высоколобое искусство – не дай бог! – это просто поп-музыка, но какая-то другая. Не будь понятие «альт-поп» (alt-pop, alternative pop) безнадежно скомпрометировано вечными детьми всемирного хипстерятника, то Генсбура можно было бы назвать отцом как раз альт-попа. Именно поэтому именно хипстеры – в последние лет 20–25 – так его превозносят.

Он поет про секс, про сигарильи, про контролеров в транспорте, про всякие случаи из жизни, про знаменитых и не знаменитых преступников, про секс, про грусть, одиночество, про то, как он вожделеет некую барышню и у него текут слюнки. О последнем – незабываемая «L’eau à la Bouche» (1960). Она написана для одноименного фильма, но я сейчас о нем не буду, тут и так слишком мало музыки и слишком много кино. Вещь знаменитая; хипстеры ее любят; помню, лет 10–15 назад я имел привычку заходить в кафе L’eau à la Bouche на Бродвее, что в лондонском Хакни, возле Канала, вкусить прогрессивных салатов и веганских пирожных. Там всегда было битком, иногда удавалось элегантно захватить место у окна и глазеть на променад модных детей джентрификации района, а если отвести взор слегка вбок – на осуществляющих нехитрую жизнь обитателей островков местного социального жилья, джентрификацией тогда не тронутых. Социальная гармония. Генсбура там никогда не крутили, но по виду посетителей было ясно: они все его знают. Хотя, конечно, месседж песни «L’eau à la Bouche» все же не для них; там немного старомодное вожделение – смотрю на тебя, и слюнки текут. Вожделение сильное, эротические обещания выдаются нешуточные. Такую песню мог бы придумать какой-нибудь мопассановский любовник, хотя – если продолжать литературные реминисценции – здесь же странным образом встает одна из главных тем прустовской эпопеи, тема пленницы и беглянки. Да, вожделение в «L’eau à la Bouche» – не всепоглощающая страсть, оно почти профессионально, оно тщательно выбирает слова, не говоря уже о музыке. А музыка здесь удивительная.

Трек начинается перкуссией неевропейского происхождения, продолжается размеренной партией баса, а потом вступают медные биг-бэнда с каким-то ползущим шпионским мелодическим ходом, который отдаленно напоминает первые секунды заглавной темы к «Джеймсу Бонду», до нервных гитарных нот, изображающих типа тревогу и все такое. Но песня Генсбура написана за два года до того, как Монти Норман сочинил бессмертное «там-парам-пам-пам-пам, там-парам-пам-пам-пам, татааа-татата», так что все честно. Затем на латиноамериканском бите, подпираемый глубоким уханьем баса, на медных рельсах оркестра Генсбур начинает петь вот это самое, про слюноотделение лирического героя. Потом – пауза в пении, музыка будто набирается сил, и вдруг все меняется и идет какое-то ча-ча-ча, но тоже грустное довольно. Со вздохом. Вожделение приобретает несколько элегический оттенок. Впрочем, через пару десятков секунд песня возвращается к привычному ходу. Весь номер длится две минуты двадцать три секунды. Получилось что-то типа краткого объявления об эротических намерениях.

К песне есть видео. Снято в том же 1960‑м, в студии, Генсбур в темном костюмчике (если приглядеться, в полоску) многозначительно курит и поет на фоне позорно размалеванной под городской пейзаж декорации, типа советского «Голубого огонька», но уже середины – второй половины шестидесятых. Певец стреляет глазками: то в оператора, то отводит в сторону, но не от неуверенности, а явно озорства ради. Второй коммент под роликом на YouTube гласит: «Proof that attitude matters more than looks».

YouTube играет важную роль в моем сюжете. Дело в том, что сейчас альбом «Couleur café» существует – для меня, конечно – только там. Я его собрал, песенку за песенкой. Хотел сначала на Spotify это сделать, но там нет первой вещи компиляции – инструментальной версии «Cha cha cha du loup», она была бонусом на второй пластинке Генсбура, лапидарно названной «№ 2» (1959). А на YouTube я ее откопал. Вещь превосходная, задает тон всей компиляции, действительно «Latino», без экзотизмов, все по делу. Шедевров на диске множество, но это не сборник хитов. Формальный метод сборки соблюден: Генсбур изготовляет свою босанову, румбу, калипсо, некоторые другие латиноамериканские штуки, что тогда стали завоевывать европейскую и американскую поп-музыку, причем и джаз, и традиционную эстраду. Рок дорос до этого только лет через семь, с появлением Сантаны и записью «Bitches Brew» Майлза. Забавно, что когда-то все прогрессивное происходило в мире немолодых дядек и тетек, а не в среде пылкой молодежи. Первые записи The Rolling Stones поражают своей вторичностью и незатейливой узостью; вообще-то говоря, эта великая группа так и не избавилась ни от первой, ни от второй. Поп-музыка высокого модернизма – вот что такое Серж Генсбур конца пятидесятых – первой половины шестидесятых.