Она подняла глаза.

— Если у вас его нет, я его соберу.

— Соберёшь?

— Из жемчуга. У вас, я успела заметить, его как песка. Нужен жемчужный мастер, который умеет резать и полировать, и день-два работы. Дальше — деревянная подставка, тонкая металлическая игла как держатель образца, и источник света. Лучше всего солнечный, через узкое окно. И ещё мне понадобится зеркало. Обычное полированное зеркало, я не привередливая.

Аэдрис смотрел на неё с тем выражением, какое появляется у человека, когда он впервые за долгое время видит то, что не ожидал увидеть.

— Лекарь, — сказал он, — который собирает себе инструменты сам.

— Лекарь, которому привычно работать с тем, что есть. У нас в клинике на окраине Владивостока тоже бывали дни, когда центрифуга ломалась, а образцы было нужно смотреть. Приходилось импровизировать.

Это было почти ложью. Центрифугу они в таких случаях чинили или таскали из соседнего отделения. Но это было ближе к правде, чем казалось: за одиннадцать лет практики она научилась обходиться без половины того, что считалось обязательным.

— Хорошо, — сказал Аэдрис. — Тогда у меня к тебе договор, Вера-лекарь.

— Я слушаю.

— Если ты меня вылечишь — я исполню одно твоё желание. Одно. Любое. В пределах моей власти — а моя власть здесь, как ты, может быть, ещё не успела понять, велика.

Зал замер.

Вера, надо отдать ей должное, тоже замерла. Она ожидала всякого — отказа, торга, обещания платы за услугу, расписания, оговорок, — но не этого. Это был не контракт. Это было то, что в её мире назвали бы открытым чеком, а в его, видимо, носило какое-то более торжественное название.

— Любое? — переспросила она. Голос вышел чуть охрипшим.

— Любое. Хочешь золота — получишь столько, сколько унесёшь, и ещё столько же отдельным караваном. Хочешь титул — будет, какой назовёшь, и земли к нему. Хочешь вернуться домой — поищем способ. Способов мало, и я не обещаю, что они существуют, но если они существуют — я их найду. Если их не существует — я подниму всё, что можно поднять, чтобы они появились. Хочешь остаться — оставайся, на тех условиях, которые сама назовёшь. Я не торгуюсь, Вера. Я не из тех, кто торгуется. Я просто обещаю.

Где-то в зале — Вера готова была поклясться — Лорд Веран медленно, неслышно, сквозь зубы втянул воздух.

— А если у меня не получится? — спросила она.

Аэдрис чуть-чуть улыбнулся — впервые открыто. Это была не тёплая улыбка. Это была улыбка человека, который давно перестал бояться плохих исходов и нашёл в этом своеобразный покой.

— Если у тебя не получится, Вера, — сказал он, — то у меня уже не будет возможности тебя отблагодарить. Но и спросить с тебя — тоже не будет. Так что в проигрыше окажешься только ты: застрянешь в чужом мире без обещанного. Это твой риск. Я тебя в него не толкаю. Решай.

Она долго на него смотрела.

Странное дело: за тридцать минут в этом зале она поставила диагноз, оскорбила влиятельного человека, согласилась лечить умирающего императора и почти привыкла к мысли, что ей теперь жить в мире с летающими ящерами и мантами вместо такси. А вот это — простое условие, простая сделка, простое «если получится» — её испугало больше всего. Потому что обещание было слишком большое. Потому что под ним угадывалось что-то такое, что Вера не умела называть, но умела чувствовать: этот человек не давал лёгких обещаний, и если он сейчас сказал «любое» — значит, он действительно сделает любое. Включая то, что она боялась бы попросить.

Она сделала вдох.

— Я согласна, — сказала она. — Но я хочу первый срок. Через тридцать дней мы оба посмотрим, есть ли прогресс. Если есть — продолжаем. Если нет — пересматриваем договор. Я не хочу обещать вам того, чего не смогу сделать.

— Согласен.

— И ещё одно уточнение, ваше величество. Я не врач. Я ветеринар. Я не могу обещать результат. Я могу обещать только, что попробую и буду действовать профессионально.

— Этого достаточно.

— И ещё одно.

— Что?

— Я не упоминаю это в обиду. Но кто-то в зале — какой-то конкретный человек, — она не посмотрела на Верана, и это было важно, что она не посмотрела, — может попытаться меня устранить. Я не разбираюсь в ваших отношениях. Но мне нужна охрана. Не из вежливости. По делу.

Аэдрис помолчал.

— Айри, — сказал он, не повышая голоса. Из-за колонны вышла его старая служанка, как будто она там всё это время и стояла, что, разумеется, так и было. — Госпожа Вера переезжает в крыло Восточных Покоев. Поставьте у её дверей двух из моих личных. Меняйте каждые шесть часов. Питание — с моего стола, проверенное.

— Будет сделано, Ваше Величество.

— Иссара.

Из-за другой колонны вышла Иссара. Старуха шла медленно, опираясь на трость, но шла прямо.

— Ты слышала? — спросил Аэдрис.

— Слышала, Ваше Величество.

— Веди её. Объясняй. Помогай.

— Будет сделано.

Аэдрис снова посмотрел на Веру.

— Иди. Отдыхай. Завтра в полдень — у меня.

Вера поклонилась — как и в первый раз, головой, не глубоко. Повернулась. И только повернувшись, поняла, что у неё трясутся ноги. Не от страха. От усталости. От того, что она тридцать минут стояла, говорила с императором умирающего мира и поставила диагноз дракону.

Она пошла к выходу. По залу, под взглядами тридцати человек, чьих имён она не знала. Мимо колонн. Мимо Верана, который смотрел ей вслед — она кожей чувствовала, как смотрит, — и взгляд его был не злой. Хуже. Внимательный. Внимательный взгляд человека, который запоминает.

У дверей она обернулась.

Аэдрис всё ещё сидел в той же позе, чуть откинувшись, опираясь на левый подлокотник. Он смотрел не на неё. Он смотрел в потолок — в один из световых колодцев, в столб света, в плавающую в нём пыль. Лицо у него было — Вера в первый раз это разглядела — очень одинокое.

Не как у императора.

Как у пациента.

Она вышла.

Иссара провела её через три коридора, два двора и одну крытую галерею, прежде чем заговорила.

— Ты сделала четыре вещи, дочь моря, — сказала она, не поворачивая головы. — Хочешь знать, какие?

— Хочу.

— Первое: ты не упала в обморок. Я уже это засчитала.

— Я говорила, что не падаю.

— Я тебе поверила только наполовину. Второе: ты поставила диагноз. Это сделать раньше тебя не смог никто. Если ты права — а я думаю, что ты права, потому что я вижу у императора то же, что видишь ты, только я уже шестьдесят лет не доктор и не имею права, — то ты только что спасла Семь Течений.

— Я ещё не спасла. Я только сказала, от чего лечить.

— Это уже половина. Третье: ты обозвала Верана дураком публично. Не словами. Хуже. Ты обозвала его дураком вежливо. Этого тебе не простят.

— Я заметила.

— Хорошо, что заметила. Четвёртое — и самое опасное.

Иссара остановилась. Они стояли в маленьком внутреннем дворике, посреди которого был круглый бассейн с лотосами. Старуха повернулась к Вере. В её бесцветных серых глазах было выражение, которого Вера не понимала.

— Ты ему понравилась, — сказала Иссара. — Не как женщина. Этого пока нет, тут я тебя обманывать не буду. А как… не знаю, как сказать на торговом. Как что-то живое. Понимаешь?

— Не совсем.

— Он четыреста лет смотрит на людей сверху. На всех. Даже когда сидит на одном уровне с ними — смотрит сверху. Это драконье. Иначе они не могут. На тебя он сегодня смотрел иначе. Не сверху. Сбоку. Как смотрят, когда хотят понять, не когда хотят оценить. Это, дочь моря, для дракона очень странно. И очень опасно. Для тебя. И, может быть, для него тоже.

Вера долго стояла молча. Лотосы в бассейне покачивались.

— Я не собиралась ему нравиться, — сказала она наконец. — Я собиралась его лечить.

— Я знаю, — сказала Иссара. — В этом-то и беда.

Восточные Покои оказались не покоями, а маленькой квартирой.

Вера это поняла к утру, когда проснулась и впервые осмотрелась при свете. Накануне вечером Иссара привела её, показала, где что, дала кувшин с тёплой водой и оставила. Вера, не раздеваясь, упала на низкую кровать и провалилась в сон, как камень в воду. Сейчас, в утреннем свете, она лежала на той же кровати и пыталась понять, в каком году своей жизни она находится.