В конце коридора были двери.

Двери были высокие, в три человеческих роста, из тёмного дерева, инкрустированного перламутром. По обеим сторонам стояли два гвардейца — но эти были другие. Эти были выше, шире в плечах, и доспехи у них были не голубые, а тёмно-синие, почти чёрные. И на доспехах — узоры в форме извивающихся драконов.

— Личная гвардия императора, — тихо сказала Иссара. — Не смотри им в глаза. Они этого не любят.

— Хорошо.

Они подошли к дверям. Гвардейцы не шевелились. Иссара постучала тростью по полу — три раза, размеренно.

Двери открылись.

За ними была темнота.

Не темнота темноты — а полумрак большого помещения, освещённого только сверху, через узкие световые колодцы, прорезанные в куполе. Зал был огромный, длинный, с колоннами по бокам. В дальнем конце на возвышении стоял трон. Возле трона стояли несколько фигур — Вера не разобрала, сколько и кто.

И там, на этом возвышении, в полумраке, между светом и тенью, сидел мужчина.

Вера не видела его лица. Только силуэт. Высокий, тонкий, выпрямленный. Волосы длинные, светлые, почти серебряные. Одет в тёмное.

Он не двигался.

Иссара тронула Веру локтем. Едва-едва.

— Иди, — прошептала она. — И, дочь моря.

— Что?

— Постарайся не нравиться ему слишком сильно. Это, поверь, тоже опасно.

Вера моргнула. Хотела спросить. Не успела. Иссара отступила на шаг назад, в полумрак коридора, и Вера осталась одна.

Перед длинным залом. Перед троном. Перед мужчиной, который не двигался и смотрел на неё откуда-то очень издалека — так, как может смотреть только тот, кто долго ждал, и теперь не вполне верит, что дождался.

Вера сделала глубокий вдох.

«Так, — сказала она себе. — Ладно. Это просто пациент. Это сложный пациент в трудных условиях. У тебя такие были. Ничего нового. Ты профессионал. Ты идёшь и работаешь.»

Она пошла.

Под её мягкими сапогами совершенно беззвучно ложился ковёр из мха. Дыхание стучало в ушах громче, чем шаги. Где-то очень далеко, выше купола, едва слышно шумел водопад.

Вера Колосова, ветеринар из Владивостока, шла к трону Лазурного Двора, и в груди у неё, на левой ключице, под рубашкой, медленно и совершенно неосознанно, билось какое-то женское любопытство, которое ей очень дорого обойдётся.

Толстый ковёр съедал звук шагов, и от этого Вере казалось, что она не идёт, а движется во сне.

Зал был длинный. Очень длинный. Вера привыкла к большим помещениям — она работала в государственной клинике, видела актовые залы советской постройки, — но этот был другой. Этот был высокий. Купол уходил вверх так далеко, что Вера, подняв глаза, на секунду перестала понимать, где верх. Сквозь узкие световые колодцы в потолке падали косые лучи — белые, прямые, как столбы, — и в этих столбах медленно плавала пыль. Между колоннами по обеим сторонам стояли люди. Много людей. Вера не смотрела, сколько — она боялась, что собьётся со счёта и тогда уже точно перестанет идти.

«Просто пациент. Просто иду к пациенту. Это просто палата. Большая, мрачная палата, в которой почему-то стоят зрители».

Метров за пятнадцать до возвышения с троном она остановилась — не потому, что решила, а потому, что что-то в ней решило за неё. Тело знало, что дальше идти невежливо. Она поклонилась головой, как велела Иссара. Не глубоко. Ровно настолько, чтобы это было поклоном, а не кивком.

Зал молчал.

Молчал так, как может молчать только то помещение, где собрались тридцать человек, и все одновременно затаили дыхание. Вера слышала собственное сердце. Слышала далёкий шум водопада за стенами. Слышала, как где-то в стороне еле слышно скрипнула чья-то перчатка.

Никто не шевельнулся.

«Ладно, — подумала Вера. — Ладно. Иссара сказала: молчать, пока не заговорит. Я молчу. Я очень хорошо молчу.»

Прошло три удара сердца. Четыре. Шесть.

Она подняла глаза.

И увидела его.

Первое, что она заметила, — он был не таким, как она его представляла. Он не был величественным. Не был грозным. Не сидел театрально, скрестив руки. Он сидел в кресле — да, это был трон, но это было кресло, — небрежно, чуть откинувшись, опираясь на левый подлокотник, как будто прямо сидеть ему было утомительно. Одна нога была вытянута. Вторая чуть согнута. Поза человека, который провёл в этом кресле несколько часов и устал.

Второе, что она заметила, — он был красив. Это её разозлило. Она не любила, когда пациенты были слишком красивые, — это сбивало с диагноза. Лицо было узкое, с резкими скулами, очень бледное — бледность нездоровая, восковая, какая бывает у людей с хронической анемией. Волосы — длинные, до плеч, светло-серебристые, но не седые: серебристый был их природный цвет, ровный, без вкраплений. Глаза она пока не разглядела — он смотрел сверху и в тени.

Третье, что она заметила, было самым важным. Он дышал неправильно. Грудная клетка поднималась чуть-чуть, поверхностно, и пауза между вдохами была короче, чем у здорового взрослого. Тахипноэ. Учащённое поверхностное дыхание. Классика хронической интоксикации или системного воспаления.

«Ага, — подумала Вера. — Ага. Так.»

Она вдруг успокоилась. Тело, привыкшее за одиннадцать лет реагировать на симптомы автоматически, перешло в рабочий режим. Сердце замедлилось. Руки перестали дрожать. Это была работа — а на работе она знала, что делать.

Она встретилась с ним глазами.

Глаза у него были голубые. Не светло-голубые, как у северян, а тёмно-голубые, как глубокая вода. И вертикальные. Зрачки — две вертикальные щели, как у крупных хищных кошек или как у некоторых змей. Эти зрачки её, парадоксальным образом, успокоили ещё больше: они были признаком вида, а не индивидуума, и с видом она работала. С индивидуумами было сложнее.

Он смотрел на неё долго.

Она смотрела в ответ.

«Не отвожу глаз. Не отвожу глаз. Я ветеринар, я смотрела в глаза доберману, который пытался меня сожрать. Я могу смотреть в глаза дракону.»

Кто-то в зале — справа, в первом ряду — кашлянул. Звук в тишине прозвучал как выстрел. Никто не повернулся.

Аэдрис Глубинный, двадцать третий император Лазурного Двора, медленно поднял правую руку. Жест был еле заметный — два пальца чуть согнулись. И весь зал, как один, выдохнул и заговорил.

Не громко. Тихо. Бормотанием. Как будто им разрешили дышать.

Аэдрис смотрел, как она идёт.

Айри привела её, оставила и отступила за колонну — её привычка, выработанная за шестьдесят лет: никогда не стоять там, где её могут увидеть. Он бы предпочёл, чтобы она осталась рядом. Но Айри лучше его знала, что прилично.

Чужестранка шла по залу как человек, который не понимает, что вокруг него происходит, — и одновременно как человек, который твёрдо решил не показывать, что не понимает. Это было редкое сочетание. Большинство людей, впервые попадавших в этот зал, делали одно из двух: либо терялись и шли спотыкаясь, либо изображали уверенность, которой у них не было, и она протекала наружу с каждым шагом. Эта шла иначе. У неё была рабочая походка — целенаправленная, экономная, не лишняя в движениях. Так ходят люди, привыкшие за день обойти много помещений с конкретными задачами.

Он узнал её сразу.

Конечно, узнал. Та же тёмная коса по плечу (теперь сухая и заплетённая), тот же узкий разрез глаз, та же манера держать подбородок чуть приподнятым — не вызывающе, а профессионально, как будто она всегда готова к тому, что её перебьют. Только одежды другие — местные, его. И обувь не та странная со шнуровкой, а мягкие сапоги, в которых она ступала по ковру беззвучно.

«Океан принёс».

Он почти улыбнулся. Удержался.

Она остановилась за пятнадцать шагов. Поклонилась головой — правильно, точно так, как поклонился бы любой житель Архипелага равному, не вышестоящему. Кто-то её научил. Аэдрис скользнул глазами вглубь зала, к колоннам. За одной из них стояла Иссара. Иссара не поднимала глаз, но он знал её сорок лет и видел, что она довольна.