Вера выплюнула воду. Подождала, пока перестанет звенеть в ушах. Огляделась.

Лагуна была круглая, как тарелка, окружённая белым песком, за которым стеной поднимался лес — но лес тоже был неправильный, с какими-то широкими листьями размером с автомобильный капот и стволами, обмотанными розовыми цветами. На горизонте, далеко-далеко, поднимались горы. Не сопки. Горы. Острые, синие, в дымке.

— Это не Находка, — сказала Вера вслух, очень спокойно. — Это вообще не Россия.

Голос у неё был хриплый. В горле скребло от соли. Она оглядела себя — джинсы, кеды, куртка, под курткой свитер. Всё было мокрое насквозь и весило, кажется, килограммов сорок.

Где-то слева кто-то закричал.

Вера медленно повернулась. По песку к ней бежали трое — мужчины, низкие, коренастые, в чём-то вроде юбок из плетёной соломы и широких рубах. У одного в руке было копьё. У второго — сеть. У третьего — ничего, но он явно был главным, потому что орал громче всех.

Вера подняла руки. Не то чтобы это сильно помогало в её положении, но это был универсальный жест, который она использовала в клинике, когда к ней рвался агрессивный ротвейлер.

— Спокойно, — сказала она. — Я мирный человек. Я даже не понимаю, что вы говорите.

Трое подбежали и остановились в двух метрах. Тот, что орал, теперь смотрел на неё с открытым ртом и молчал. Тот, что с копьём, направил копьё ей в грудь — но как-то нерешительно, будто не был уверен, что копьё положено. Тот, что с сетью, перекрестился. По крайней мере, движение было похожее.

— Я Вера, — сказала Вера. Очень медленно. Очень внятно. — Ве-ра. Я не знаю, где я. Я упала в воду. Я не опасна.

Главный что-то быстро сказал на языке, в котором не было ни одного знакомого ей звука. Язык был певучий, с длинными гласными, как если бы они одновременно говорили и пели. Тот, что с копьём, медленно опустил копьё.

Главный показал на Веру и сказал одно слово, выделив его особо. Слово прозвучало как «Эвейра». Двое других вздохнули и тоже сказали «Эвейра», уже без вопросительной интонации, а как будто согласились.

— Я Вера, — сказала Вера ещё раз. — Не Эвейра. Просто Вера.

Главный закивал. Поднял руки в умиротворяющем жесте — точно так же, как только что делала она, — и медленно, осторожно, как будто она была не человеком, а гранатой с выдернутой чекой, поманил её за собой.

Вера встала. Колени дрожали — то ли от пережитого, то ли от того, что она простояла по пояс в воде неизвестно сколько. Песок под ногами был белый и хрустел, как сахар. Она пошла за главным. Двое других пристроились по бокам — не агрессивно, скорее как почётный караул, который не вполне понимал, что делать с тем, кого охраняет.

«Так, — сказала она себе. — Думай. Ты в шоке. Это нормально. У тебя сейчас выброс кортизола, тахикардия и расширены зрачки. Дыши. Дыши и думай.»

Думалось плохо.

За первой полосой деревьев открылась деревня. Хижины на сваях, дым над крышами, узкие лодки на берегу — длинные, как стручки, с резными носами в виде драконьих голов. Вера моргнула. Драконьих голов. Ну хорошо. Драконьих голов. В Полинезии, кажется, тоже резали драконьи головы. Может, это какая-то Полинезия. Может, шторм отнёс паром на четыре тысячи километров. За одну ночь. Без свидетелей. С пассажиром, который не утонул.

Она перестала думать в эту сторону.

В деревне всё остановилось. Женщины с горшками, дети, собаки — все замерли и смотрели. Одна женщина выронила горшок. Горшок разбился, и никто даже не повернулся на звук.

Главный из её сопровождающих закричал в сторону деревни. Из самой большой хижины вышел старик — белая борода, татуировки по всему лицу, плащ из чего-то блестящего, чешуйчатого. Старик медленно спустился по ступеням, подошёл к Вере, остановился и долго смотрел.

Потом он сказал, очень внятно, на торговом наречии Архипелага:

— Прости, дочь моря. Я не знаю твоего языка.

Вера моргнула.

Она его поняла.

То есть — она его не поняла. Она слышала чужие слова, чужой ритм, чужие гласные. Но в голове у неё одновременно появлялся смысл — как субтитры, идущие с задержкой в полсекунды. Это было настолько странное ощущение, что Вера на секунду подумала: всё, кончилось, у меня инсульт, я лежу в воде с инсультом, и сейчас я умру.

Она потрогала языком зубы. Зубы были на месте. Левая рука поднималась нормально. Лицо, кажется, не перекосило.

— Я тебя понимаю, — медленно сказала Вера. — Я говорю по-русски. Но я тебя понимаю.

Старик кивнул, как будто ничего другого и не ждал.

— Это знак, — сказал он. — Дева из пророчества должна понимать всех. Так написано.

— Я не дева из пророчества, — сказала Вера. — Я ветеринар.

Старик нахмурился — на слове «ветеринар» субтитры в голове у Веры запнулись. Видимо, слова не нашлось.

— Я лекарь, — поправилась она. — Для животных.

— Для всех животных?

— Ну, в основном для кошек и собак. Иногда хомяки. Один раз был сервал. Ах да, — она вспомнила, — попугаи. Попугаи у меня тоже были.

Старик смотрел на неё с таким выражением, какое Вера видела на лицах студентов первого курса, когда им показывали первое вскрытие. Затем он медленно повернулся к мужчинам, которые её привели, и сказал что-то очень короткое. Те поклонились — глубоко, в пояс, чуть ли не до песка.

— Что? — спросила Вера. — Что вы сказали?

— Я сказал, — ответил старик, — что её привёл сам океан, и мы не имеем права её задерживать. Завтра на рассвете тебя отвезут в Сар-Аммат. Это сердце Архипелага. Там Лазурный Двор. Там император.

— Подождите, — сказала Вера. — Какой ещё император? Я не хочу к императору. Я хочу домой. У меня в понедельник приём. У меня кот после кастрации, его надо посмотреть, ему швы снимать.

Старик смотрел на неё долго и грустно.

— Дочь моря, — сказал он, — я не знаю, что такое «кастрация» и где это — «понедельник». Но я знаю, что император умирает. Уже год. И я знаю, что неделю назад море выбросило на берег чёрную пену — это значит, оракулы видели сны. А три дня назад младшая жрица в храме упала в транс и сказала, что придёт чужестранка из чужого мира, и пусть император её ждёт. И вот ты здесь. И ты понимаешь наш язык, которого не знаешь.

Он сделал паузу.

— Может быть, ты не дева пророчества. Может быть, я старый дурак, и завтра меня высмеют при дворе. Но если есть один шанс из ста, что ты — это ты, я не имею права тебя не отправить.

Вера села. Прямо в песок. Колени окончательно перестали её держать.

— Император, — сказала она. — Умирает.

— Уже год.

— От чего?

Старик пожал плечами.

— Маги называют это проклятием. Я называю это болезнью. Чешуя у него гниёт, дыхание короткое, силы уходят. Никто не может ничего сделать.

Вера задумалась. У неё было одно из двух ощущений, которые она хорошо знала: либо она сейчас упадёт в обморок, либо в ней просыпался профессиональный интерес. Профессиональный интерес побеждал. Это её всегда выручало в нужный момент.

— Чешуя гниёт, — повторила она. — Сухая или мокрая?

— Что?

— Гниение. Сухое или мокрое? Запах есть? Жидкость выделяется? Края язв — ровные или рваные?

Старик уставился на неё.

— Дочь моря, — медленно сказал он. — Откуда у тебя такие вопросы?

— Я же сказала. Я лекарь. Просто для животных. А император у вас, я так понимаю, не вполне человек.

— Император — дракон.

— Ну вот, — Вера развела руками. — Дракон — это рептилия. Я работала с рептилиями. У меня была черепаха с микотической инфекцией панциря, я её вылечила. Знаете, что такое микоз? Это грибок. Грибок на чешуе — это обычно грибок. Не проклятие.

Старик молчал очень долго.

Потом он сказал:

— Я думаю, тебя надо отвезти ко двору не завтра. Я думаю, тебя надо отвезти сегодня.

— Сегодня?

— Через час.

— Я ещё мокрая.

— Тебя переоденут.

— Я ничего не ела со вчерашнего дня.

— Тебя накормят в дороге.

Вера посмотрела на старика. Старик смотрел на неё с тем редким выражением, которое она видела на лицах хозяев, привёзших на приём последнюю надежду — собаку, кота, попугая, кого угодно, — когда понимали, что доктор знает, что делать. Это выражение она знала и любила больше всего на свете. Ради него она восемь лет училась и одиннадцать лет работала. Ради него она терпела клиентов, которые называли её бессердечной сукой, и зарплату, на которую нельзя было снять однокомнатную квартиру.