— А давление? Нажимаю?

— Это чувствую. Но не как боль. Как просто давление.

— Хорошо. Это то, что нужно. Начинаем.

Она взяла нож. У неё руки больше не дрожали — раньше, до операции, могли подрагивать, но в момент работы руки у неё были спокойные. Это было профессиональное.

Она сделала разрез вдоль старого шрама. Очень аккуратно. Три с половиной сантиметра. Кожа разошлась. Появилась тонкая полоска подкожного слоя.

Меле стояла рядом, держа в руках чистую тряпку. Через каждые пятнадцать секунд Вера протягивала руку — Меле подавала тряпку, Вера промокала. Не было много крови — кожа здесь была не очень кровоснабжённая, и Вера попала аккуратно между сосудами.

Она раздвинула края разреза маленьким крючком. И сразу — увидела.

Перламутровая нить лежала прямо в подкожном слое, поперёк направления её разреза. Длиной с фалангу. Тонкая. Блестящая. Действительно — как маленькая иголка из какого-то жемчужного материала. Один конец её был чуть-чуть свёрнут, как будто плавился. Другой — острый, гладкий.

Вера наклонилась ниже. Посмотрела очень внимательно. И поняла: это не металл. Это что-то органическое. Возможно — окаменевший кусок чего-то живого. Возможно — обработанная часть какого-то существа. Это было не современное хирургическое вмешательство — это было что-то очень странное.

«Старик, который тебя перевязывал в семь лет, — подумала Вера. — Он явно знал, что он делает. Это не случайная закладка.»

— Кай’ри.

— Да.

— Вижу. Сейчас вытащу.

— Хорошо.

Она взяла пинцет. Очень осторожно подцепила нить за самый край — тот, что был свёрнут плавкой. Потянула. Нить пошла. Без сопротивления. Окружающая ткань её не держала — она лежала свободно, как будто специально была заложена так, чтобы её можно было вытащить, если найдёшь.

Через две секунды нить была в пинцете. Снаружи. Вера положила её в маленькую глиняную плошку, которую заранее приготовила.

И в этот самый момент — она это услышала через ладонь, которая лежала на груди Кай’ри — у мальчика всё тело дрогнуло.

Не от боли. А как будто внутри него что-то очень долго стояло запертым, и сейчас, с этой секунды, оно начало работать.

— Кай’ри. С тобой всё нормально?

— Да, — сказал он странным голосом. У него на лице было выражение, которого Вера у него никогда не видела. Изумление. И узнавание. — Госпожа.

— Что?

— У меня тянет. Как раньше. Только теперь — не останавливает.

— Не сейчас, Кай’ри. Не сейчас. У тебя открыта рана. Я сейчас её закрою. Через пятнадцать минут ты будешь зашит и обработан. Потом — день отдыха. Потом мы пойдём к воде. Хорошо?

— Хорошо.

Он закрыл глаза. Вера видела, что внутри у него идёт какой-то невероятный процесс — что-то, что он не контролировал, и что-то, что для него было впервые за его лет. Тело его хотело двинуться в превращение прямо сейчас, на этом столе. Он усилием воли удерживал.

Вера работала быстро. Промыла рану отваром серого языка — Меле подала. Заметила, что подкожный слой уже сам начал стягиваться — обычно у людей это длится дольше. Здесь — секунды. Это было не свойство мази. Это было свойство самого мальчика — как будто его тело, наконец освобождённое от блока, торопилось показать, на что оно способно.

Она сделала три стежка. Аккуратные. Тонкие. Кожа сошлась чисто, без натяжения, без зазора. Поверх — мазь из белого корешка. Сверху — чистая льняная повязка, которую Меле тут же закрепила.

— Готово, — сказала Вера. — Тридцать пять минут.

— И всё?

— И всё. Лежи, не вставай. До вечера. Потом — посмотрим. Завтра — попробуешь немного двигаться. Послезавтра — может быть, к воде. Не торопись. Если рана пойдёт нагноением — это плохо, и ты пропустишь возможность. Так что лежи.

— Лежу.

Меле начала убирать стол. Вера сняла передник. Руки у неё сейчас задрожали — после операции, всегда, профессиональная дрожь, никогда не во время. Она их сжала. Пошла к двери.

В коридоре её ждал Аэдрис. Он стоял у стены, со скрещёнными руками. У него на лице было то самое выражение, которое бывает у людей, которые час слушали через закрытую дверь и пытались не вмешиваться.

— Ну?

— Вышло. Чисто. Нить вытащила. Кай’ри лежит. Завтра — на ноги, послезавтра — к воде. У него внутри уже что-то началось. Я почувствовала.

Аэдрис посмотрел на неё долго.

— Вера.

— Что?

— Ты делаешь невозможные вещи.

— Я делаю обычные вещи. Это просто никто здесь до меня не делал.

— Это и значит — невозможные.

— Это значит — у меня в жизни был хороший учитель.

— Я хочу с ним познакомиться.

— Он в моём мире. Никогда не познакомитесь.

— Жаль.

— Очень жаль.

Аэдрис протянул руку. Положил ладонь ей на затылок — под косу, у самой шеи, как делал в каюте и в спальне. Притянул её к себе. И поцеловал — долго, спокойно, тепло.

— Ты устала?

— Очень.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Полежим. Полчаса. Просто полежим. Я тебя обниму.

— Хорошо.

И они пошли в спальню. И лежали полчаса. Просто лежали. Он обнимал её, она прижалась к его груди. Метка светилась тихо. Жемчужина под его рёбрами отзывалась. И всё это было очень обычно — как должно быть у людей, у которых утром одна сделала операцию, а другой ждал в коридоре.

В Сар-Аммате в этот день у Иссары и Тэо тоже были новости.

Айри принесла список. Семь имён. Все — люди, которые пришли работать к Аэдрису за последний год.

Двое — на кухне. Один — конюх. Двое — в саду. Одна — на стирку. И одна — в гардеробной. По имени — Талия. Молодая женщина, тридцати лет, тихая, без семьи в Сар-Аммате, без родных. Она пришла полтора года назад, через рекомендацию одной из старших швей — той, что когда-то работала на двор Дома Чёрного Течения.

— Это она, — сказала Иссара, прочитав список. — Я уверена.

— Подождите проверять. — Тэо был осторожен. — Может быть, рекомендации — просто работа торговая. Не обязательно связь.

— Мы её сейчас проверим.

Иссара послала за Талией. Сказала Айри — пригласить тихо, без шума, под предлогом обычного дворцового вопроса. Через двадцать минут Талия пришла. Молодая, худенькая, с тонкими руками, с собранными в плотный пучок тёмными волосами. У неё лицо было нейтральное — ничего, кроме спокойного внимания.

Иссара показала ей небольшой свёрток. Развернула. Внутри — кусок ткани. Внутренняя сторона одной из туник Аэдриса, которую Тэо позавчера выкрал из его гардеробной и обработал реагентами.

— Талия, — сказала Иссара мягко. — Эта ткань — туника Его Величества. Та, которую он носил последний раз перед болезнью. Я хочу тебя спросить — ты помнишь, как ты её чистила?

Талия посмотрела на ткань. У неё в лице ничего не дрогнуло. Даже на полтона.

— Помню, госпожа, — сказала она. — Я её чистила два дня назад. Перед последней стиркой.

— А до этого?

— Раз в неделю. По расписанию.

— Чем чистишь?

— Серой пеной. Как все туники.

— И всё?

— И всё, госпожа.

Иссара чуть наклонила голову.

— Талия. Я тебе сейчас покажу одну вещь. Я хочу, чтобы ты не торопилась с ответом.

Она достала из ящика стола маленький мешочек. Развязала. Высыпала на ладонь горсть тихого песка — того самого, который Шенн принёс из Дома Серебряного Течения. Песок был светло-серый, очень тонкий, с лёгким металлическим блеском.

И в этот момент Иссара впервые увидела, что у Талии в лице что-то дрогнуло. Очень коротко. На полсекунды. Если бы Иссара за шестьдесят лет наблюдений не научилась замечать такие микродвижения, она бы пропустила.

Тэо рядом тоже это увидел. Он переглянулся с Иссарой.

— Талия, — сказала Иссара тем же мягким голосом, — ты узнаёшь?

— Нет, госпожа.

— Точно?

— Точно.

— А почему у тебя в лице сейчас на секунду прошла волна? Я её видела.

Талия моргнула. Один раз.

— Я просто удивилась, госпожа. Я не знаю, что это.

— Хорошо. — Иссара ссыпала песок обратно в мешочек. — Я тебе верю на слово. Но я хочу, чтобы ты завтра пришла снова. Я тебе ещё несколько вопросов задам. А пока — иди.