Её голос — сладостная угроза, искусно сотканная из шипов, способных вонзиться в самую нежную плоть так глубоко, что их невозможно будет полностью извлечь:

— Я, например, очень рада видеть вас вместе. Норт сделал слишком много для нашего народа, чтобы его бросала непокорная девчонка.

То, что происходит дальше, можно описать только как великолепное.

Элиза сверлит мою Связанную взглядом, полным язвительного презрения, на которое способна её жалкая натура, но Олеандр ни на секунду не дрогает. Моя Связанная не просто выдерживает этот ядовитый взгляд — она отвечает своим, полным неумолимой ярости и насилия, готового вырваться на свободу. Я привык быть объектом её гнева, но это нечто совершенно иное. Я почти ликую, наблюдая, как она практически пожирает эту жалкую, слабую женщину взглядом.

Элиза вошла сюда, ожидая увидеть подростка, а вместо этого обожглась о мою непочтительно возмущённую Связанную.

Это настолько меня забавляет, что я хихикаю, тепло разливается в груди, пока мои Узы наслаждаются её дерзкими поступками. Инстинктивно я перемещаю наши сплетённые руки на своё бедро. Элиза бросает взгляд на этот жест, но в том, что рука моей Связанной лежит в моей, нет никакого расчёта — и её взгляд ощущается как вторжение. Я даже не пытаюсь сдержать импульс предупреждения, который испускает мои Узы: тени извиваются в моей крови, пока весь стол не начинает колебаться под этой тёмной угрозой.

Только моя Связанная остаётся равнодушна. Элиза вздрагивает, когда основная сила удара достигает её, кровь отливает от лица, и она отстраняется от нас обоих.

Именно эта реакция привлекает внимание моей Связанной, но не страхом или любопытством. На мгновение она замирает — на лице мелькает эмоция, слишком быстрая, чтобы я смог её распознать, — а затем она приходит в себя с улыбкой, лишь немного натянутой.

Её голос звучит жёстче, чем раньше, в нём появился заострённый край:

— Я прекрасно осознаю, насколько велик мой Связанный, спасибо.

За столом обмениваются поспешными и недоверчивыми взглядами — её безразличие их шокирует. Когда моя Связанная лишь тепло улыбается официанту, я вижу, как они списывают это на оплошность. Мелкое нарушение после предполагаемой угрозы.

Короче говоря, они все чертовски глупы.

Между мной и моей Связанной почти десять лет разницы, но по меньшей мере два года отделяют её от следующего самого молодого члена Совета. Если они не видят её усилий сегодня такими, какие они есть, или не замечают нечеловеческой силы, с которой я сдерживаюсь, чтобы не убить их всех ради неё, значит, ситуация хуже, чем я думал изначально.

В тот момент, когда пристальное внимание смещается с нас обоих, перемена в моей Связанной наступает резко, мгновенно и леденяще. Не произнося ни слова, не шевеля ни единым мускулом и даже не глядя в мою сторону, она буквально замораживает меня. Это так же ощутимо, как ведро льда, вылитое на голову, и так же ошеломляюще. Я понятия не имею, что сделал не так, или случилось ли что‑то с ней прямо у меня под носом, — но нельзя отрицать: что‑то изменилось в мгновение ока.

Осторожно сжимая её пальцы — предлагая ей поддержку, а себе утешение, — я чувствую, как она отстраняется. Её рука переворачивается так, что тыльная сторона на мгновение ложится на моё колено — ровно настолько, чтобы Витторио не заметил перемены, — а затем она убирает руку на свои колени, прочь от меня.

Потеря её прикосновения ударяет меня как физический удар, но вместо гнева или разочарования в горле встаёт ком.

Что, чёрт возьми, со мной сегодня творится?

Это из‑за той беззаботной и ласковой улыбки, что перевернула моё сердце в груди в тот момент, когда я впервые увидел её на её лице — раскрасневшейся и хихикающей с подругами? Или из‑за впечатлений Вивиана о ней, из‑за того, как его голос становился хриплым, когда он делился со мной подозрениями о её истинных мотивах бегства из Группы Связанных?

Может, дело в том, что она справляется с каждой частью этого вечера с зрелостью и изяществом, которые невозможно отрицать. Она прикусила язык и вытерпела мелкие уколы, сыпавшиеся как от змей, так и от союзников, и ловко обходила уродливые истины, словно самый опытный политик. Лёгкими прикосновениями, тихими шёпотами и томными взглядами из‑под ресниц я видел, как она переписывает историю нашей Группы Связанных из опасно нестабильного предупреждения в очаровательную сказку. Она вдохнула жизнь в образ, который я кропотливо собирал мучительно медленно, — теперь краски стали яркими и непроницаемыми настолько, что наше положение в сообществе не просто восстановится, а поднимется на новые высоты.

А потом она отстранилась от меня без видимой причины.

Я жду, пока взгляд Элизы не оторвётся от нас, когда она возьмёт в руки меню, и только тогда смотрю на свою Связанную.

Не знаю, чего я ожидал, но маска, тщательно удерживаемая на её лице, посылает ледяной укол в мою кровь.

В самых тёмных уголках моего разума я не могу скрыть подозрений: это внезапное желание обладать каждым дюймом её и привязать к себе любой ценой — на самом деле всего лишь реакция на травму, отклик на ту яму с костями и тёмную радость моих Уз при виде этого. В тот момент невозможно было скрыть, что внутри меня монстр, видевший неописуемую смерть и испытывавший ликование. Может, я больше не могу найти в себе сил наказывать мою Связанную за преступление ухода от меня, когда всё, что когда‑либо шипели, выплевывали и шептали обо мне, — правда? Может, злодей на самом деле я, и признание этой правды означает отпустить её — а я эгоистично отчаянно не хочу этого делать.

Пока моя Узы мирно покоится в груди, я отбрасываю это постыдное осознание в сторону, чтобы понять, что именно произошло, из‑за чего моя Связанная отстранилась от меня. Должна ли она была так поступить — вопрос, над которым можно будет мучиться позже, желательно с бездонным бокалом односолодового виски в руке и запертой дверью между мной и миром.

Ресторан шумный, но в том изысканном стиле старых денег: никто не говорит громко, никто не пьян, в углу играет пианист, обученный в Джульярдской школе, а за десятками столиков ужинают блюдами за тысячу долларов.

Конфликты и похищения кажутся чем‑то из другой жизни для этих благовоспитанных посетителей — будто это тема для обсуждения и анализа, но не часть их реальной жизни.

Наш стол, за которым сидят члены Совета и их Связанные, оживлённо беседует, сплетничает, льстит и отпускает колкие замечания, замаскированные шёлковыми бантами, — и все совершенно не замечают монументального сдвига внутри моей Связанной.

Но я замечаю.

Эта ледяная маска спокойна, красива и в то же время абсолютно разъярена чем‑то. За столом есть Нейро, но ни один из них недостаточно силён, чтобы проникнуть в её разум — определённо не без того, чтобы моя Узы заметили и взяли контроль, чтобы с ними разобраться.

Ничего нет.

И нет способа спросить её об этом, поэтому вместо этого я делаю всё возможное, чтобы остаток вечера стал терпимым для нас обоих. Желание заботиться о ней, потакать каждому её капризу и желанию настолько глубоко во мне, что его почти невозможно стряхнуть. Забавно наблюдать, как возмущённо она реагирует, когда я наполняю её тарелку, — в то время как моя Узы торжествуют от этого действия.

Я понимаю, что это моя собственная черта, проведённая на песке. Когда Грифон заявил, что использование своего Дара против неё нарушило бы его принципы, я хотел его задушить — но только потому, что это означало: есть части её, которые он может затронуть, а я — нет, и это меня раздражало. Теперь, наблюдая, как она улыбается змеям, окружающим нас, играя в игру манипуляций на стороне нашей Группы Связанных впервые, я точно понимаю, что имел в виду Грифон.

Я никогда не хотел быть тем Связанным, который проявляет неуважение к своему Центральному Связанному — честно говоря, я даже не думал, что такое вообще возможно. И всё же вот он я: ни единого позитивного взаимодействия с Одарённой, к которой я привязан. Даже в тех случаях, когда я защищал её, помогал ей, подстраивал все обстоятельства вокруг нас обоих в её интересах, она всё равно практически огрызалась на меня.