Рэйчел, похоже, молится о том же:

— Я сообщу шеф‑повару, что мы готовы есть. Скажу ему, что аппетит к тебе вернулся, Аурелиа.

Моя сестра уже много лет принимает коктейль из антидепрессантов и стабилизаторов настроения — с тех пор, как впервые переехала со своей Группой Связанных. Именно поэтому они теперь живут здесь, вернулись туда, где её мама может присматривать за ней днём. Питер хочет детей, а мой отец хочет, чтобы имя Бэссинджер продолжилось, — и каждый Целитель, которого они посылали к Аурелии, говорил одно и то же: её тело находится под слишком сильным стрессом, чтобы выносить ребёнка.

Но это не останавливает ни одного из них от того, чтобы причинять ей боль.

В тот момент, когда её мама выходит из столовой, плечи Аурелиа опускаются. Похоже, она держалась ради мамы, играла роль послушной дочери, усердно старающейся полностью восстановиться, но тяжесть этой роли слишком тяжела, чтобы её удерживать, когда я — единственный свидетель.

В детстве мы были близки… до того, как она Связала себя. После этого всё в Аурелиа изменилось. Она стала эмоциональной, замкнутой, постоянно уставшей, независимо от того, сколько спит. Ещё она начинает параноить по некоторым поводам и попадает в петли мыслей, из которых не может выбраться. Её мания становится настолько сильной, что она перестаёт принимать лекарства и есть, пока не возвращается к маме.

Одна из её навязчивых идей — моя Связанная. В частности, тот факт, что она — Центральная Связанная, которую отец не одобрил и из‑за которой я сбежал от него. Аурелиа не знает, кто она на самом деле, и не знает, что её нашли. Она понятия не имеет, что такое испытания Бесконечного Оружия, но она ухватилась за мысль, что моя Связанная — угроза для нас всех.

Даже сейчас я говорю себе, что Аурелиа просто беспокоится за своего младшего брата и боится, что моя история закончится так же, как её, — но этого не будет. Я не позволю боли и страданиям, через которые прошла Оли, оказаться напрасными. Я никогда не допущу, чтобы наша зарождающаяся дружба превратилась в трагическую Связь… даже если мне придётся собственноручно убить каждого члена Сопротивления.

Я не хочу говорить о своей идеальной Связанной с моей сломленной сестрой — даже если бы она не представляла угрозы для моей Связанной со стороны Сопротивления. Но по тому, как она смотрит на меня, ясно: она снова начнёт донимать меня расспросами о ней.

Я провожу рукой по глазам:

— Пожалуйста, не начинай. Сейчас я правда не могу говорить о Связях.

Официанты начинают выносить тарелки с едой, но наших родителей всё ещё нигде не видно. Я наполняю свою тарелку, прежде чем они успевают всё расставить, — твёрдо намерен убраться к чёрту из этой комнаты. Аурелиа ждёт, пока мы снова останемся одни, и только тогда наконец говорит:

— Я слышала, как ты разговаривал с мамой, знаешь ли.

Чёрт.

У меня внутри всё обрывается. Аурелиа лишь качает головой:

— Ты думаешь, я ничего не знала о ней, Атлас? Я не такая глупая, как отец всем говорит.

Голова кружится так сильно, что кажется, меня сейчас вырвет, — но я ещё не успел откусить ни кусочка, и это единственное, что меня спасает.

Голос у меня хриплый, но я могу придумать лишь одну фразу в ответ:

— Я никогда не считал тебя глупой, Рей.

Она смотрит на меня минуту, её взгляд буравит меня насквозь, несмотря на то, насколько потухшие у неё глаза:

— Но ты всё равно не прислушаешься к моим предупреждениям, да? Не все Связи хорошие, Атлас. Некоторые — настоящий ад на Земле, и становится только хуже, когда ты уже Связал себя с ними.

Её голос срывается, она опускает голову, а у меня сжимается горло, пока я смотрю, как она берёт себя в руки, чтобы продолжить:

— Моя жизнь — полный кошмар, и всем на это наплевать! То есть, а кому это нужно? Кто вообще поверит, что неуязвимая женщина — Бэссинджер, чёрт возьми, — терпит насилие от своего Связанного? Никто. Ни единая душа. А я застряла в этом кошмаре, день за днём. Теряю рассудок, пока они ищут врачей, чтобы выписать мне транквилизаторы и заглушить все чувства, потому что проблема, видите ли, во мне, а не в взрослых мужчинах, которые меня калечат, и уж точно не в моём отце, который без малейших сомнений отдал свою семнадцатилетнюю дочь им в руки.

Мы оба знаем, кого из её Связанной Группы она не включает в число тех, кого презирает.

Джерихо на месяц младше Аурелиа, и им обоим было по девятнадцать, когда он вошёл в её Группу Связанных. Я много раз слышал, как отец говорил об этом — сначала среди ближайших союзников и соратников в Сопротивлении, а вскоре уже любому, кто готов был слушать:

— Этот парень — идиот. Он бы дал мне всё, о чём я попрошу, ради шанса побыть с девушкой.

Если бы я мог навсегда стереть это воспоминание из памяти, я бы так и сделал. Если бы я мог полностью стереть из жизни своего отца, я бы не колебался ни секунды.

С трудом сглотнув, я отодвигаю от себя тарелку:

— Так что ты собираешься делать, Рей?

Прозвище снова срывается с моих губ, хотя я не называл её так уже много лет. Использование его сейчас можно было бы списать на инстинкт выживания, но хрипота в моём голосе слишком искренняя, чтобы это отрицать. Она могла бы прямо сейчас выдать меня отцу — и на этом бы всё закончилось. Чёрт, она могла бы использовать меня как разменную монету, чтобы заслужить благосклонность и вырваться из той нищеты, в которой оказалась.

Она долго смотрит на меня через стол, её глаза — потускневшая версия моих собственных. Словно из неё выдавили всю жизнь, оставив лишь оболочку той сестры, которую я когда‑то знал. Я не понимаю, как Рэйчел это выдерживает, как моя мать может смотреть на неё и ничего не предпринимать.

Может, я и её единственный биологический ребёнок, но Группы Связанных должны заботиться обо всех детях, а не только о тех, с кем есть генетическая связь. Пока я думаю об этом, мне хочется рассмеяться над собственной наивностью. Мой отец высмеял бы любого, кто оказался настолько глуп, чтобы высказать такое мнение в его присутствии. Но он ещё и один из тех ублюдков, кто считает, что женщина не должна быть Центральной Связанной… словно это какой‑то выбор, а я опозорил имя Бэссинджер.

Я чертовски ненавижу этого человека.

Наконец Аурелиа говорит, её голос — едва ли громче шёпота:

— Бери машину и уезжай, Атлас. Мама прикроет тебя — мы оба знаем, что она это сделает. Если ты твёрдо решил идти по этому пути в ад, тогда просто… убирайся отсюда, пока отец не узнал.

Мои руки под столом сжимаются в кулаки.

Меня разрывают воспоминания детства: как я ходил за ней, словно потерявшийся щенок, за моей старшей сестрой, которая всегда снисходительно относилась к своему дерзкому и высокомерному брату. То, как я ненавидел её Группу Связанных. То, как Питер, поднимая на неё руку, сломал что‑то во мне — а потом ещё раз, когда я понял, что причина, по которой она так хорошо это скрывала, в том, что это было не в первый раз.

Он был не первым.

Отец избивал её вместе с обоими своими Связанными.

Аурелиа берёт свои столовые приборы, словно отпуская меня — так же, как всегда делали наши родители, — и в груди снова всё болит:

— Атлас? Что бы это ни стоило, я надеюсь, что ошибаюсь и она того стоит… и я надеюсь, что больше никогда тебя не увижу. Никогда, никогда не возвращайся.

ДВАДЦАТЬ

ГРИФОН

Даже после всех этих лет дружбы с братьями Дрейвен — а фундамент этой дружбы лишь укрепился, когда мы узнали, что у нас одна Связанная, — я порой теряю дар речи из‑за способности Нокса с такой лёгкостью выпутываться из неприятностей. То, что Норту удалось направить одержимые и нервозные исследовательские способности Нокса в русло, которое действительно приносит пользу нашей Связанной, — тоже немалый подвиг, и он окупается с лихвой.

Нокс выясняет не только, какой Дар используется, но и как выследить Одарённого.

Несмотря на всю его браваду перед братом, на это уходит больше времени, чем тот единственный день, о котором он заявлял: всему виной легион разведчиков Сопротивления, отвлекающие манёвры и защитные меры вокруг Одарённого. Каждый наш шаг неизменно встречает яростный ответ, но нынешняя эскалация не похожа ни на что, что мы видели раньше.