— Вы выглядите так, будто мысленно кого-то расчленяете, — заметила Орлова, входя в кабинет ровно в 8:31.

— Пока только аналитически, — ответила я.

— Отлично. Значит, работоспособность сохранена. — Она положила передо мной ещё одну папку. — Сегодня вы едете на встречу в департамент промышленного блока. Потом — звонок с Лондоном. Потом — если выживете, совещание по внутренним реструктурам. И да, Грант просил передать: «не опаздывать в реальность».

Я подняла на неё взгляд. — Это что значит?

— Понятия не имею. Но у него такое бывает. Иногда складывается ощущение, что он часть реплик держит в голове годами и выдает, когда жертва уже слишком устала сопротивляться.

Я невольно усмехнулась. — Он всегда такой?

Орлова сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф, потом обернулась ко мне.

— Какой?

— Как будто вместо крови у него холодный кофе и контроль.

Она чуть прищурилась. — Нет. Раньше было хуже.

— Хуже?

— Раньше он вообще не пытался выглядеть человеком.

И ушла к себе, оставив меня с очень неудобной мыслью: значит, тот Максим Грант, которого вижу я, уже смягчённая версия. Хотелось бы не знать, какой у него был исходник.

К одиннадцати я поняла, что влюбиться в начальника — это ещё не самое страшное. Самое страшное — начать уважать его профессионально. Потому что уважение намного коварнее симпатии: оно долго держится в зоне разума, не подаёт сигналов тревоги, а потом внезапно оказывается, что ты уже смотришь на мужчину и думаешь не «какой он красивый», а «боже, как он работает». А это почти приговор.

На встрече по промышленному блоку Грант за двадцать минут вскрыл проблему, которую руководители филиала прятали под формулировкой «временная волатильность операционной эффективности». Нормальные люди сказали бы: «у нас всё валится». Но нет, у них был свой элитный язык.

— У вас не волатильность, — спокойно сказал Грант, просматривая таблицу. — У вас трусость. И некомпетентность, красиво упакованная в корпоративный новояз. Разница в том, что трусость лечится заменой людей быстрее, чем падение EBITDA.

Никто не спорил. Я сидела рядом, фиксировала тезисы и ловила себя на том, что он действует на людей почти гипнотически. Не обаятельно — в привычном смысле, не харизматично — как шоу, а именно силой внутреннего веса. Когда такой человек заходит в комнату, всем становится понятно: врать бессмысленно, оправдываться поздно, остаётся только быть полезным.

После встречи мы шли по коридору вдвоём. Орлова отстала, отвечая на звонок, я листала заметки в планшете, чтобы сформировать сводку, когда Грант вдруг спросил:

— Вы всегда так быстро ориентируетесь или это разовая акция перед увольнением?

Я подняла глаза. — Я стараюсь удивлять дозированно.

— Не кокетничайте.

— Я не кокетничаю.

— Хорошо. Тогда не приукрашивайте.

Я едва заметно выдохнула. — Я долго жила в системе, где приходилось читать человека раньше, чем он сам поймёт, чего хочет. Это полезный навык.

Он остановился. Я тоже. Коридор был пуст — только стекло, свет и мы.

— Ваш муж? — спросил Грант.

Я кивнула. — Да.

— Он давил молчанием или вспышками?

Вопрос был задан так точно, что у меня внутри всё сжалось.

— И тем и другим, — ответила я. — Когда хотел наказать — исчезал. Когда хотел подчинить — повышал голос. Когда хотел вернуть контроль — становился идеальным.

Грант смотрел на меня спокойно, слишком спокойно.

— Классика, — сказал он.

— Вы удивительно хорошо в этом разбираетесь.

Его взгляд стал тяжёлым, закрытым.

— Я хорошо разбираюсь в людях, которые считают привязанность формой владения.

И пошёл дальше. А я осталась на секунду на месте, глядя ему вслед и думая: нет, Максим Грант не «хорошо разбирается». Он это знает изнутри. Вопрос только — с какой стороны.

Глава 8

Его правила, моя слабость

Леру мы отвезли домой молча. Она сидела сзади, в наушниках, с красными глазами и видом подростка, который за один день вырос ещё на два года. Я сидела рядом с водителем, Грант — напротив, и пространство между нами было наполнено тем, о чём никто не говорил.

У подъезда я обернулась к нему:

— Спасибо.

Он посмотрел на меня без привычной иронии.

— С дочерью всё будет в порядке?

— Да. Она сильная.

— Это видно.

Я уже взялась за ручку двери, когда он добавил:

— А вы?

Вопрос был задан ровно, спокойно, но попал туда, куда не надо. Потому что сильной была не только Лера. Я тоже была сильной — обязана была быть. Только иногда очень хотелось, чтобы кто-то на минуту разрешил не держать спину.

— Я тоже, — сказала я.

Он кивнул, как будто принял ответ, хотя мы оба знали — он не полный.

— Завтра в девять, — произнёс Грант.

— Я буду.

— Знаю.

И я вышла из машины на подкашивающихся ногах. «Знаю». Это всего лишь слово, простое, рабочее. Но почему-то от него внутри разлилось такое опасное тепло, что я всю ночь потом злилась на себя за эту реакцию.

Дома меня ждал ещё один сюрприз. Пока я успокаивала Леру, разогревала ужин и укладывала Милу, на кухне тихо сидел Егор с очень серьёзным лицом и листом бумаги в руках.

— Мам, — сказал он, когда я наконец присела рядом. — Это тебе.

Я взяла лист. На нём был нарисован дом. Не тот, старый, на Новой Риге, а этот — условный, смешной, квадратный, с огромными окнами и четырьмя человечками у двери. Я, Лера, Егор, Мила. И ещё один высокий тёмный силуэт сбоку.

— Это кто? — осторожно спросила я.

— Тот дядя, — пожал плечами сын. — Который сегодня приехал. Он как охрана, только не тупой.

Я уставилась на рисунок. Егор продолжил очень спокойно, будто речь шла о погоде:

— Когда папа рядом, ты всегда как будто не дышишь. А сегодня ты потом дышала.

У детей иногда бывают такие фразы, после которых хочется сесть на пол и не вставать. Я обняла сына так резко, что он крякнул.

— Ты у меня слишком умный.

— Я знаю, — важно кивнул он. — Это у меня от тебя.

Ну хоть что-то в этой жизни работало безотказно.

На следующий день Илья пошёл ва-банк. Сначала прислал букет: белые розы, огромные. Ненавижу белые розы. К карточке прилагалась записка: «Не разрушай семью из-за эмоций». Я отдала букет консьержке без комментариев. Потом он прислал детские вещи из дома: любимые игрушки Милы, учебники Егора, папку Леры с рисунками. Красиво, точно, по больному. Как будто не возвращал нужное детям, а демонстрировал: всё, что вы любили, было на моей территории.

А вечером мне позвонила его мать. Конечно.

— Алина, — начала она тоном женщины, которая с рождения убеждена, что мир существует для поддержания семейного фасада, — ты уже достаточно наигралась в оскорблённую добродетель. Дети не должны страдать из-за твоей гордости.

Я даже не удивилась.

— Здравствуйте, Вера Павловна.

— Не надо этого холодного тона. Я тебе как старшая женщина говорю: у мужчины такого уровня всегда есть соблазны. Умная жена это понимает и не рушит дом из-за… нюансов.

Нюансов. Любовница — нюанс. Блокировка карт — нюанс. Давление через школу — нюанс. Слёзы внучки — нюанс.

— Тогда, видимо, я недостаточно умная жена, — сказала я.

— Ты всегда была слишком эмоциональной для нашей семьи.

Вот это было даже забавно. Я? Эмоциональной? Да я десять лет жила как швейцарские часы с функцией материнства.

— А ваша семья, — ответила я спокойно, — всегда была слишком удобной для мужчин, которые не умеют любить.

Она ахнула. Я отключилась. И только потом поняла, что сказала это не ей. Себе.

Глава 9

Мужчина, который не имеет права сниться

В ту ночь мне впервые приснился Максим Грант. И нет, это был не тот сон, о котором пишут в женских романах с придыханием — никаких шелковых простыней, голых торсов и бессовестно красивых сцен. К счастью или к сожалению. Мне приснилось, что я снова стою в нашем старом доме на Новой Риге. Пустом, тёмном, холодном. Дети где-то наверху, я знаю, что должна к ним подняться, но не могу сдвинуться с места, потому что в коридоре стоит Илья и повторяет одно и то же: «Обсудим правила. Обсудим правила. Обсудим правила». А потом за его спиной появляется Грант. Молча подходит, смотрит на меня и говорит: «Выходите». И я просыпаюсь.