— Вызывали? — спросила я.

Он обернулся.

— Вы специально всё время пытаетесь сбить мне рабочий ритм?

Я застыла.

— Что?

— То спорите, то смотрите, то делаете это своё лицо «я сейчас останусь в рамках приличия, но только потому что у меня трое детей».

Я почувствовала, как щёки предательски теплеют.

— Вы слишком самоуверенны.

— Я наблюдателен.

— Это почти одно и то же в вашем исполнении.

Он подошёл ближе. Снова. У нас определённо начиналась опасная привычка к этим сокращающимся дистанциям.

— Алина, — сказал он тихо. — Давайте договоримся. Пока вы не закончите процесс с мужем, пока дети не перестанут жить в состоянии турбулентности, пока вы сами не начнёте дышать спокойно — я ничего не буду от вас требовать.

«Ничего». Удивительное слово.

— А если я сама… — начала я и осеклась. Его взгляд потемнел.

— Не надо продолжать фразу, если вы не готовы услышать ответ.

Я не была готова. Совершенно. Но почему-то спросила:

— Почему вы так уверены, что у вас будет ответ?

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами оставалось слишком мало воздуха, слишком мало здравого смысла, слишком много того, что нельзя трогать.

— Потому что я уже очень давно сдерживаюсь, — сказал Грант.

У меня подогнулись колени. Честно. По-настоящему.

— Максим…

— Да?

— Нельзя.

— Знаю.

— Нельзя так на меня смотреть.

— А как можно?

И в этот момент я поняла, что пропала окончательно. Потому что если мужчина задаёт такой вопрос не из игры, а из честности, — у женщины остаётся слишком мало шансов на оборону.

— Как на сотрудника, — сказала я хрипло.

Он медленно улыбнулся. Совсем чуть-чуть, так, будто понял что-то очень важное и очень безнадёжное одновременно.

— Не могу, — ответил он.

И вот это было уже слишком. Слишком честно, слишком близко, слишком. Я сделала шаг назад, ещё один.

— Я пойду работать, — сказала быстро.

— Идите.

— И… спасибо.

— За что на этот раз?

Я посмотрела ему в глаза.

— За то, что вы не Илья.

Он замер. Улыбка исчезла.

— Это самая странная благодарность, которую я слышал, — произнёс он тихо.

— Но очень искренняя.

И вышла, пока не случилось то, после чего пришлось бы либо уезжать из страны, либо срочно менять моральный кодекс. Потому что ещё полминуты — и я бы его поцеловала. Прямо в кабинете, прямо посреди рабочего дня, прямо как женщина, которой давно слишком сильно хотелось, чтобы её выбрали не потому, что удобно, а потому что невозможно иначе. Нельзя целовать начальника. Особенно если очень хочется.

* * *

Глава 12

Игра на разрушение

Если ты думаешь, что бывший муж, поймав отказ, красиво отступит и займётся своей любовницей, — значит, ты никогда не была замужем за мужчиной с комплексом бога и бюджетом на адвокатов. К пятнице Илья перешёл к следующему этапу. Он начал бить по репутации.

Сначала невинно. Одна из мам в новой школе Леры вдруг слишком заинтересованно спросила меня у входа: «Ой, Алина, а это правда, что вы теперь работаете… у Гранта? Просто столько слухов ходит. Москва же маленькая». Я посмотрела на неё так, что она сама поняла: если хочет дожить до родительского собрания, тему лучше не развивать. Но было поздно. Я уже всё поняла. Потом позвонили из одного агентства, где я когда-то оставляла резюме «на всякий случай», и почти шёпотом уточнили, не хочу ли я «прояснить информацию о причинах ухода из предыдущей семейной структуры». А вечером Женя скинула мне ссылку на пост в телеграм-канале светской хроники.

Без имён. Но с намёками, узнаваемыми любым, кто хоть раз видел нас с Ильёй на фотографиях. «Жена известного бизнесмена, недавно покинувшая семейный дом, стремительно нашла утешение в офисе другого миллиардера. Интересно, сколько в этой истории любви и сколько — грамотного трудоустройства?» Я смотрела на экран телефона и чувствовала, как внутри всё медленно закипает. Не потому, что про меня писали — плевать. А потому что это могло ударить по детям. По Лере, по Егору, по Миле. Потому что подростки читают всё, мамы в чатах пересылают всё, а мужчины вроде Ильи очень любят формулировки «я ведь ничего не делал, просто люди говорят».

Я уже набирала Ремезова, когда пришло короткое сообщение от Орловой: «К Гранту. Срочно». И я вдруг поняла: он уже в курсе. Конечно.

В кабинете у Гранта было холоднее обычного. Не физически, а атмосферно. Так бывает перед тем, как кто-то очень влиятельный принимает решение кого-то закопать. Он стоял у стола, на экране ноутбука — открытый тот самый пост.

— Это ваш муж, — сказал Максим без приветствия. Не спросил, утвердил.

— Да.

— Доказуемо?

— Почти наверняка нет напрямую. Но стиль его.

— Понятно.

Он закрыл ноутбук.

— С этого момента всё, что касается ваших внешних упоминаний в контексте компании, уходит через наш юридический департамент. Орлова уже готовит реакцию.

— Не надо.

Он медленно поднял на меня взгляд.

— Что значит «не надо»?

— Это личная история. Я не хочу втягивать в неё компанию ещё сильнее.

— Поздно, — спокойно сказал Грант. — Ваш муж уже втянул.

— Но если мы сейчас начнём давить официально, он только…

— Алина, — перебил он тихо, — вы всё ещё пытаетесь вести себя красиво с человеком, который уже перешёл к грязной тактике.

Я сжала пальцы.

— Я не красиво. Я осторожно.

— Нет. Вы по инерции щадите того, кто вас не щадит.

Вот тут мне захотелось на него заорать. Не потому что он был неправ, а потому что был слишком прав.

— Вы не знаете, каково это — когда на кону дети, — сказала я резче, чем собиралась.

Тишина. Ошиблась. Сильно. Потому что выражение его лица не изменилось, но взгляд стал таким закрытым, что я сразу поняла: попала куда-то очень глубоко.

— Вы правы, — сказал он спустя секунду. — У меня нет троих детей. Холодно, ровно, смертельно вежливо.

Чёрт.

— Максим, я не это…

— Я понял, что вы имели в виду.

— Нет, не поняли. Я просто…

— Вы просто защищаете свою территорию. Это нормально.

И снова — то самое. Не крик, не упрёк. Хуже. Дистанция. Я сделала вдох, потом ещё один.

— Простите.

Он молчал.

— Я не хотела…

— Я знаю.

— И всё равно сказала.

— Да.

— Вы поэтому сейчас на меня так смотрите?

Вот тут он всё-таки двинулся. Медленно обошёл стол, остановился напротив.

— А как я на вас смотрю?

— Как будто уже пожалели, что вообще в это влезли.

Его лицо чуть изменилось. Наконец. Тень усталости, раздражение и что-то ещё, чего я не смогла считать.

— Алина, — произнёс он тихо. — Если бы я хоть раз в жизни жалел о том, во что влез, у меня не было бы этого холдинга. И вас сейчас здесь тоже бы не было.

У меня пересохло во рту.

— Тогда почему вы так злитесь?

Он молчал секунду.

— Потому что вы всё ещё думаете, будто обязаны справляться одна.

И это было последней каплей. Не слёзы — нет, со мной уже не так просто. Но что-то внутри дрогнуло так сильно, что я на секунду отвернулась к окну. Потому что если бы не отвернулась — он бы увидел слишком многое.

— Я не умею иначе, — сказала тихо.

За спиной шаги. Близко.

— Умеете, — ответил Грант. — Просто вам никто не показывал, как выглядит помощь без цены.

Я закрыла глаза. Вот за это его и надо было запретить. Не за глаза, не за голос, не за опасную мужскую собранность. А за такие фразы. Потому что именно после них женщинам вроде меня особенно хочется сделать самую большую глупость в жизни — поверить.

Юридический отдел сработал жёстко. Пост исчез к вечеру, канал внезапно выпустил другое сообщение — гораздо более осторожное, про «необходимость уважения к частной жизни», — а ещё через час Ремезов прислал мне одно короткое: «Ваш бывший нервничает. Это полезно». Я сидела в своей временной квартире на кухне, читала это сообщение и впервые за много дней улыбалась без горечи. Пусть нервничает. Пусть впервые в жизни почувствует, что не все двери открываются его фамилией.