— Он просто не хочет скандалов.

— Тогда ему стоило не вставлять член туда, где начинается скандал.

Она ахнула. Красиво, по-театральному. И в этот момент дверь подъезда открылась, и на улицу выбежала Лера.

— Мам, я забыла… — начала она и замерла, увидев нас обеих. Её взгляд метнулся ко мне, к женщине, снова ко мне. И я увидела, как у моей дочери на лице проступает понимание. Нет. Только не это. Не ей. Не так.

— Лера, домой, — сказала я резко. Но поздно. Любовница Ильи уже поняла, кто перед ней. И вдруг улыбнулась — мягко, лживо, так, как улыбаются взрослые стервы детям, чтобы потом им снились кошмары.

— Здравствуй, — сказала она. — Я Кристина.

Моя дочь посмотрела на неё так, что я даже испытала мимолётную гордость.

— А я не спрашивала, — ответила Лера.

Кристина дёрнулась. А я поняла: вот сейчас — конец.

— Всё, — сказала я. — Разговор окончен. Убирайтесь от моего дома.

— Вы не имеете права со мной так…

— Я имею право на всё, что касается моих детей, — перебила я. — И если вы ещё раз подойдёте ко мне или к ним ближе чем на десять метров, я сделаю так, что ваш прекрасный Илья будет объяснять в суде, почему его любовница караулит несовершеннолетнюю девочку у подъезда.

Лера молча стояла рядом. Спина прямая, подбородок поднят. Кристина смотрела то на меня, то на неё, потом резко развернулась и пошла к машине.

— Мам, — тихо сказала Лера, когда та скрылась. — Это она?

Я посмотрела на дочь. И впервые за всё это время не стала врать.

— Да.

Лера закрыла глаза, потом открыла, вздохнула так по-взрослому, что у меня сжалось сердце.

— Она страшная.

Я моргнула.

— В смысле?

— Внутри, — уточнила дочь. — Снаружи обычная. Но внутри — страшная.

Я обняла её. Крепко, так, будто могла этим объятием защитить её от всей взрослой мерзости мира.

— Пойдём домой, — прошептала я.

— Мам?

— Да?

— Ты ведь не вернёшься к папе?

Я зажмурилась на секунду.

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

Она кивнула. И только тогда позволила себе прижаться ко мне по-настоящему, как маленькая. А я стояла у подъезда, держала дочь на руках почти как когда-то давно, и понимала: назад нет дороги. Ни морально, ни женски, ни матерински. Точка невозврата давно пройдена. Осталось только одно — выстоять. И не утонуть в мужчине, который всё сильнее становился моей новой слабостью.

* * *

Глава 11

Нельзя целовать начальника. Особенно если очень хочется

На следующее утро я пришла на работу с лицом женщины, которая ночью мысленно убила троих, а проснувшись, вспомнила, что у неё есть дети и судебный процесс. Спала я плохо: сначала после встречи с Кристиной, потом после разговора с Лерой, а потом ещё час лежала в темноте и думала о Максиме. Точнее — о том, что он сказал. «Вы мне нравитесь», «я не хочу вам врать», «не бойтесь того, что чувствуете». Удивительно, насколько сильно честность может развратить. После Ильи, который годами прятал всё главное за формулировками и статусом, прямота Гранта действовала хуже любого соблазнения.

Поэтому утром я выбрала единственную возможную стратегию: максимальная профессиональность, холод, дистанция, ни одного лишнего взгляда. Конечно, всё пошло не по плану, потому что в 9:12 Орлова прислала мне короткое сообщение: «Грант ждёт у себя. И совет: не строй из себя холодильник. У него в кабинете всё равно холоднее». Предательница.

Я постучала и вошла. Максим стоял у кофемашины в маленькой зоне отдыха внутри кабинета. Без галстука, в тёмной рубашке, рукава снова закатаны. На столе — папки, ноутбук, какие-то цифры на экране. Он обернулся, увидел меня — и я почти физически почувствовала тот самый момент, когда между двумя людьми происходит мгновенное считывание всего несказанного. Он тоже помнил вчерашнее. Это никуда не делось. Мы оба делали вид, что можем функционировать как взрослые люди.

— Доброе утро, — сказала я слишком ровно.

— Сомневаюсь, — ответил он. — Кофе?

Я замялась, и это уже было ошибкой.

— Нет, спасибо.

— Это был не светский вопрос, Алина. Вы выглядите так, будто спали два часа и ненавидите человечество.

— Не всё. Только выборочно.

Он протянул мне чашку.

— Пейте.

Я взяла. Наши пальцы соприкоснулись, совсем коротко, но организм отреагировал так, будто я поймала голую проводку. Ненавижу себя.

— Спасибо.

— Как дочь?

— Держится. Но злится на отца. И, кажется, ненавидит его любовницу сильнее, чем я.

— Это пройдёт.

— Ненависть?

— Острота, — уточнил он. — А выводы останутся.

Я опустила взгляд в чашку, потом всё-таки спросила:

— Вы зачем дали мне сказать это вчера?

— Что именно?

— Про… нас. Про то, что между нами происходит. Можно было не говорить.

— Можно, — согласился он. — И сделать вид, что я тоже мастер эмоционального лицемерия. Но это не мой жанр.

— Это неудобный жанр.

— Да.

— Для работы — особенно.

— Да.

Мы молчали. Пили кофе. Смотрели друг на друга так, как взрослые люди смотрят на пропасть, понимая, что она прекрасна и совершенно не нужна им сейчас.

— Тогда что мы делаем? — спросила я тихо.

Он поставил чашку на стол.

— Работаем.

— И всё?

— А вы хотите не всё?

Вот это было подло. Потому что хотел он. А отвечать должна была я.

— Я хочу не разрушить то немногое, что только начала собирать, — сказала я честно. — Я не могу позволить себе ошибку. Сейчас — особенно.

Он долго смотрел на меня.

— Я не ошибка, Алина.

Ох.

— Я не это имела в виду.

— Знаю. Но подумали вы именно так.

Я открыла рот, закрыла. Потому что — чёрт — он был прав.

— Я думала, что вы слишком опасны, — призналась наконец.

— Это ближе к истине.

— И вас это радует?

— Нет, — спокойно сказал он. — Просто я давно не притворяюсь безопасным.

Вот и всё. Разговор, после которого нормальная женщина должна была сделать два шага назад, восстановить дистанцию и молиться всем богам трудового законодательства. Вместо этого я поймала себя на безумной мысли: а что, если именно поэтому он и безопаснее всех остальных? Потому что не притворяется.

К счастью, в этот момент в дверь постучали. Вошла Орлова, окинула нас взглядом, оценила атмосферу как человек, видевший многое, и сухо сказала:

— Если вы уже закончили ваш филиал молчаливой катастрофы, у нас через семь минут совещание с инвестиционным блоком.

Я готова была её расцеловать. Хотя нет — после утреннего состояния моего организма слово «расцеловать» вообще лучше временно исключить.

Совещание прошло в режиме «все устали, но делают вид, что это стратегическая бодрость». Я сидела справа от Гранта, вела краткий протокол и старалась не слишком внимательно замечать, как он держит ручку, как слегка хмурится, когда раздражён, и как одним взглядом затыкает людей эффективнее, чем другие — криком. К концу второго часа в переговорной стало душно. Один из директоров слишком долго мялся с докладом по инвестициям в технологический актив, и Грант, не выдержав, произнёс:

— Если вы ещё раз скажете «в перспективе», я решу, что в настоящем у вас пусто.

Я опустила голову, чтобы скрыть улыбку.

— Мирская, — тут же сказал он. Чёрт.

— Да?

— Не смейтесь. Это дисциплинирует остальных хуже, чем мои комментарии.

Я медленно подняла взгляд.

— Тогда, возможно, это полезный управленческий инструмент.

Вокруг замерли. Кто-то явно решил, что сейчас мне конец. Но Максим только коротко посмотрел на меня и сказал:

— После совещания зайдёте. Обсудим ваши инструменты.

Сухо, ровно. И почему-то от этих слов у меня опять пересохло во рту.

После совещания я вошла в кабинет уже с ощущением, что сама себя когда-нибудь уволю. Грант не сидел за столом, он стоял у окна, снял пиджак, ослабил верхнюю пуговицу рубашки. Господи. Как же мало у некоторых мужчин совести.