— Но я не больна, учитель, — настырно лепечу я. Он раздражённо отметает хлипкие возражения взмахом руки. — Если не примешь мер, я все скажу твоей матери!

— Нет! — кричу я, не справившись с эмоциями. Я не боюсь её, просто очень не хочу огорчать. Каждый промах своих детей она воспринимает близко к сердцу. Если решит, что я слишком слаба, станет заниматься со мной лично, а у неё хватает забот и без несчастной человеческой девчонки. — Я сделаю настойку и стану принимать, как скажете.

— Если хочешь, могу тебе помочь, — предлагает он. Качаю головой — я должна сделать это сама! Доказать, что слабая, никчемная человеческая девочка способна не только плясать околдованная под дудку даоин ши, стоит только матери отвернуться. Я должна победить их! Пусть это будет стоить… не знаю чего, но я готова на всё! Сестра говорит, я принцесса не только здесь, но и там, в мире железа… Что ж, если неуклюжие полноватые русоволосые девчонки, не смеющие меряться красотой с альвами, могут быть принцессами, то вполне возможно.

Тем более зазорно очнуться однажды под кустом с полным ртом палых листьев, рядом с хихикающим мальчишкой-спрайтом, тыкающим своим острым, свивающимся в задорное колечко носом мне в лицо. Он объяснил, что снял чьё-то заклятье, заставляющее верить, будто листья, это невероятно вкусные пастила, или конфеты. Однако, благодарности я не испытывала — новость о принцессе, жующей листья облетела весь Двор. Потешались все, кроме матери, на следующий день представившей меня учителю.

— Собери ягоды в ночь Осетровой Луны — полбутылки ягод, полбутылки вина. Настаивай в темноте до Гусиной Луны[4], каждый день встряхивая утром и вечером. Потом пей по чайной ложке в воде, на ночь. Это безотказный укрепляющий эликсир. Лучше помогает только амброзия, но я бы не советовал смертной экспериментировать с нею. Тем более, достать её в разы сложнее. Да, не забудь сказать, когда будешь засыпать ягоды: «Силой земли Тир Нан Ог наполняю, силы себе и здоровья желаю! Помнит заклятья страна волшебства, магии силу подарит сполна!»

Дождавшись отъезда матери, я, с замиранием сердца отправилась в винный подвал — до Осетровой Луны оставалось два дня — медлить больше нельзя. На самом деле, подвалы — очень страшное место. Сестра рассказывала, что там живёт дуллахан, стерегущий запасы, которыми сам не гнушается подкрепляться. От скуки он играет собственной головой, будто мячом и горланит неприличные песни.

Чем дальше я продвигалась, тем явственнее слышала, как кто-то залихватски выводит:

'Хочешь воды нахлебаться сполна,

Келпи спроси, какова глубина.

Выйди к ручью, позови,

Но после не плачь, а плыви!

Хочешь с русалкой любовь ты познать,

Зеркальце дай ей и можешь играть!

Дева искусная, гладит и льнёт,

Только холодная, как синий лёд!'

Дуллахан, похоже, не на шутку решил развлечься. Но у меня мало времени — возьму с краю одну из бутылок, может, он и не заметит? Чем дальше я шла, тем становилось яснее — песню, с каждым мгновением приобретавшую всё больше скабрезных деталей, горланят два голоса.

За тяжелой дверью, не издавшей ни скрипа, горит свет. Кто-то не поленился хорошенько смазать петли — это мне только на руку! Из темноты тяжело сразу разглядеть, что там творится. Я некоторое время таращилась в щель между дверью и стеной, пока не увидела светловолосого брата — он сидел на громадной бочке и пил вино прямо из бутылки, безумно хохоча между глотками. Кто с ним рядом, не успела разглядеть…

Дверь резко распахнулась — я отпрянула в последний момент. Меня с хохотом ухватили за руку и дернули к свету.

— Вот она, наша принцесса, которая колдует через раз! — я поворачиваюсь на голос и оказываюсь в крепких объятиях рыжего брата. — Выпьешь с нами? Вдруг пьяная, ты окажешься способной не только жевать прошлогодние листья, но и сплясать мазурку не запинаясь на каждом шагу?

Он протягивает бутылку с вином. Взгляд сливово-синих глаз затуманен, на щеках лихорадочный румянец. Мне становится страшно. Так страшно, как никогда до того. Как бы ни был пьян, он чувствует мой страх, его ноздри трепещут как у красноухой гончей бегущей с Дикой охотой. Похоже, он наслаждается им не меньше чем вином, плещущим на дне бутылки, которую держит в руке.

Рыжий неуклюже прижимает меня к стене, роняя бутылку и хихикает, как от удачной шутки. Неожиданно чувствую его руку на своей недавно увеличившейся груди — я ещё не успела привыкнуть к происходящим с моим телом изменениям. Прикосновение неприятно.

— Не хочешь? — он приближает лицо к моему и обдаёт дыханьем пропитанным тонкими винными парами. — Тогда поцелуй!

В первую секунду пронзает надежда — вдруг и правда отпустит, если поцелую? Что такого? Простое касание губ к щеке…

— Нет, не так! — он ставит бутылку на полку рядом и берёт меня за подбородок. — В губы!

— Лис! — кричит второй. — Оставь её!

— Успокойся, Одуванчик. Ничего страшного не случится!

Он не сводит маслянистого взгляда с моих губ и шепчет:

— Рада, ты целовалась когда-нибудь?

Я мотаю головой, пытаясь освободить подбородок. Уголки его губ поднимаются пьяной улыбке.

— Значит, я буду первым!

Он прижимается губами к моим, языком пытается их разомкнуть. Неожиданно тело охватывает жар. Кажется, будто меня целиком засунули в печь к Пряничной Ведьме, которая печет свои пряники из чего угодно.

— Так не честно! — кричит второй брат. — Я тоже хочу поцелуй! Хочу быть первым!

Тот, кого называют Лисом, смеётся прямо мне в губы.

— Ну, друг, ты опоздал! Первым быть не получится!

И тут Одуванчик падает на передо мной на колени и задирает юбку — его губы прокладывают раскалённую дорожку на внутренней части бедра…

— Умыл! — усмехается Лис и снова тянется к моим губам… Я не выдерживаю, бьюсь и кричу так громко, как только могу — снова и снова. Мне уже всё равно, кто нас найдёт, и что скажут при дворе. Мне так стыдно, страшно, и… Даже в глубине души тяжело признаться, что это унижение может быть удовольствием!

Неожиданно кто-то вырывает меня из рук братьев и отталкивает к двери. Сестра! Она нещадно лупит мучителей ладонями по щекам, голове, рукам — куда придётся, и кричит… Наверно её крик много громче моего:

— Мерзкие пьяницы! Как же вам не стыдно! Пристаете к собственной сестре!

— Сводной, — бормочет Одуванчик, и тут же получает подзатыльник.

— Это не оправдывает вашего грязного поведения! Я все скажу матери!

— Нет! — Лис по-настоящему напуган — это чувствуется даже сквозь винный дурман. — Что хочешь, Тинни, только не говори ей ничего!

— Вы мне должны, оба! — сверкает глазами моя прекрасная сестра. — И Ариадне тоже! Не смейте к ней прикасаться! Поняли? Если что-то такое узнаю, тут же скажу матери — больше не отвертитесь!

Они кивают — на лицах одинаковое пристыженное выражение.

* * *

Проснувшись, я стала тереть губы, будто хотела стереть само воспоминание о поцелуях братьев — бедро продолжало гореть, как во сне. Имя сестры отчётливо всплыло из памяти:

— Тинни, Тианиель!

Шепот в тёмной тишине спальни будоражил тени по углам. Я дома, но он, мой настоящий дом куда опаснее того в котором я жила до сих пор! Здесь другие законы и всем правит не разум, а магия. Я вспомнила. Виноват ли в том лунный свет Тир Нан Ог? Кто знает.

[1] Сандер обзывает телохранителя Пеннивайз, персонаж романа С. Кинга «Оно».

[2] Мэлт-и-Нос, в валлийской мифологии, также известная как Ночная Матильда, страшная старуха, разъезжающая с Дикой Охотой. По легенде, в молодости она была знатной госпожой и так любила охоту, что презрев запреты мужа, отправлялась туда, стоило ему покинуть дом. Однажды, в очередной раз ослушавшись, преследуя дичь, она неудачно упала с лошади и сломала ногу. Так муж узнал, что жена его ослушалась и выгнал её из дому. Несчастная в одночасье лишилась крова и пропитания. Араун, проносясь по небу со своей сворой увидел её страдания, сжалился и забрал к себе в свиту. Так как изувеченной женщине сложно было скакать верхом, ей соорудили колесницу, на которой она и несется с грохотом и воем, подгоняя гончих и забирая души грешников, которые не достаточно нагрешили, чтобы попасть в ад, но и в рай их не пускают.