Вижу, все это ему не по вкусу; дай, думаю, зайду с другого конца. И говорю: «По-твоему, талант проявляется только в изящных искусствах. Это неправда. Во всяком деле нужен свой талант. У тебя, к примеру, великий дар делать деньги. Богач, он всегда талантливей бедняка, а главное — его талант можно точно определить и измерить. Во сколько раз у тебя больше денег, настолько ты и талантливей. Тогда никто не посмеет фыркать над твоими стихами, отворачиваться от твоих картин. Счет в банке — твой бессмертный шедевр, и укажи мне критика, который его осудит. Да ты загляни в газеты: богатство — главный двигатель прогресса. Богачи — самые утонченные люди, их не заботят мелкие житейские блага. Им ничего не нужно, у них все есть. А кто занимается в наше время благотворительностью? Кто врачует ужасные язвы общества? Что-то я не слыхал про бедняков, жертвующих на больницы! И не видал ни одного нищего, который построил бы дом призрения! В чьей власти, я спрашиваю, помочь расцвету искусства? Талантливый богач может помочь талантливым художникам и писателям, стоит им только воспеть этому богачу хвалу. Да и вообще, вдумайся: художник творит, чтобы продать свое произведение; сокровища духа он уступает за бренный металл, а богач отдает деньги, получая духовные ценности. Так кто же, я спрашиваю, стремится к возвышенному и прекрасному и кто — к земному, сугубо материальному?
Нгуен подкрепил свой ораторский пыл рюмкой вина и продолжал:
— Увы, дорогая мадам, все мои тонкие аргументы не возымели никакого действия. И тогда я решил: «Буду краток и прям!..» «Слушай, — говорю я ему, — человек должен знать свое место. Как ты ни лезь вон из кожи, поэтом тебе не быть. Не пиши, прошу тебя, больше стихов. Упаси тебя бог их печатать или распевать их на старинный манер. Иначе тебя привлекут к суду за членовредительство (ибо глаза и уши, в конце концов, равноправные органы нашего тела!); а в случае рецидива, тебе припаяют статью о преднамеренном покушении на убийство. И не верь, умоляю, льстецам, утверждающим, будто у тебя есть талант. Гони их в шею!.. Не хочешь гнать? Ну что ж, ценю твою деликатность. Тогда едва лишь они откроют рот, вели им молчать, дай каждому денег и с почетом проводи за дверь. А тех, кто придет снова, гони в три шеи. Вот увидишь, люди будут восхвалять твою скромность.
Ты вроде любил меня, водил в театр, поил, кормил. И я в знак благодарности даю тебе эти искренние советы. Если после всего сказанного ты решишь, что я тебя презираю, спорить не стану. Но ведь и презрение это — искреннее, а значит, советов моих не испортит». Тут, гляжу, он начинает пыжиться, как индюк. «Понимаю, — говорю я, — у такого мыслителя, как ты, лучшие аргументы — кулаки. И если твои кулаки позволят кому-то тебя переспорить, ты, боюсь, заболеешь от горя. Да и люди тебя засмеют. Нет, не могу я выставить вас на посмешище: еще расхвораетесь от огорчения, потратитесь на докторов. Бейте меня, не стесняйтесь… Ну, бейте же! Да поторапливайтесь, у меня еще деловое свидание…»
Вторая бутылка вина фатальным образом распалила красноречие Нгуена. Он говорил и говорил без конца. Лыу заслушалась и позабыла про еду. Хоанг же, слыхавший все это не раз, с видом опытного провизора смешивал в своей пиале соусы и приправы, время от времени подливая оратору вина.
— Ну и как — побил он тебя или нет? — в сердцах спросила Лыу.
— Представляете, дорогая мадам, он даже рукава засучил, а драться — не знаю уж, что ему стукнуло в голову, — не стал. Я отвесил ему поклон и удалился.
— А потом?
— А потом мы с ним перестали здороваться. Не узнаем друг друга при встрече — и все. Но однажды он подослал ко мое своего дружка и тот пригрозил мне: «Если не перестанешь нас задирать, так и знай, сделаем из тебя отбивную…»
— Скажи, а он и вправду бездарен? — снова спросила Лыу.
— Ах, мадам, неужто я стал бы тратить столько слов, чтоб опорочить талант? Да при моей лени его бы давно уже успели оклеветать другие. А потом, если речь идет о настоящем таланте, хула в конце концов всегда обернется похвалой. Похож ли я на завистника?! Гляньте-ка сами на его физиономию в зеркале на стене. Ну как, бездна глубокомыслия, не правда ли?
То ли ораторский пыл Нгуена заворожил Лыу, то ли и впрямь незнакомец был таков, как о нем говорилось, только она, кивнув головой, сказала:
— О да, с таким узеньким лобиком только в торговцы и идти. А манеры, манеры!! Глянула я, как он хлебает лапшу ложкой, сразу есть расхотелось. Неужели он так уж силен и нельзя на него найти управу?
Хоанг, желая внести ясность, сказал:
— Я сейчас только вспомнил: ведь он и меня собирался бить. Его зовут Фу. Сам-то он из Ханоя, но за то, что он все время гнусавит песенки из кайлыонга[8], его прозвали Фу «Сайгонец». Я, правда, не поносил его в лицо, как Нгуен, не гулял с ним и не пьянствовал. Охота была связываться с таким типом! Вы спросите, за что же тогда он против меня ополчился? Вид мой ему не понравился: я, видите ли, слишком аккуратен, не хожу в рванье…
— Правильно, тебя за это убить мало! — подхватил Нгуен. — Увы, мадам, если бы вы знали, сколько на свете людишек, которых рисом не корми — дай лишь унизить нас хоть самую малость. Они бесятся, когда мы не желаем иметь с ними никакого дела, — нет, не вредим им даже, а просто не имеем никакого дела. Если к тому же и внешность у нас привлекательна, этого они просто не могут перенести. Глядят на нас, как звери на добычу. На их языке это называется «закадычной дружбой». Выходит, я должен сидеть с утра до ночи дома при полном, как говорится, параде, не писать, не есть, не пить, не дышать даже, а только глядеть в окошко — не идет ли кто из «друзей» осчастливить меня?
— Здесь, Нгуен, я позволю себе перебить вас! — Хоанг поднял руку (он обращался к другу на «вы» лишь в самых серьезных случаях). Вы на словах презираете весь этот сброд, — на словах! Но этого мало. Мало!.. Ну, хорошо, давайте припомним, как складывается такая «закадычная дружба». Картина и впрямь напоминает охоту. Вот ваш будущий друг заметил вас, обложил со всех сторон, и начался гон. Он настигает вас! И куда же влечет он свою добычу? Конечно, в театр… В театр, потом — в ресторацию. В роскошный театр и шикарную ресторацию — если он щедр; или в захудалый балаган и убогую харчевню — если прижимист и скуп. Ах, как чудесно вы проводите время: развлекаетесь, пьете, хохочете до упаду. Друзья расспрашивают о вашем творчестве; они — само внимание, сама тонкость. Они полны сочувствия: еще бы, такой талант, такой невиданный талант и — этакое невезенье! Еще немного, и они, огорчаясь за вас, наложат на себя руки… Лыу, ты почему смеешься? Будь серьезнее, дорогая… О чем это я?.. Да, наложат на себя руки… Но потом бедняги решают жить. Жить, чтобы вместе с вами мечтать о будущем счастье. Они просто не в силах выносить даже недолгую разлуку с вами. «О небо, — сетуют они, — какая жалость, что мы встретились так поздно! Едва познакомились, вручили друг другу визитные карточки, а солнце, как говорится, уже угасает на западе, и базар обезлюдел…» Вы же, понятно, уши развесили. Воспылали к ним глубочайшей симпатией и благодарностью, словно они подарили вам роскошный особняк. Вы ведь у нас такой чувствительный. Назавтра уже поспешаете к новому другу, — еще бы, долг вежливости! И вам невдомек, что вчерашний ваш задушевный приятель тем временем перемывает вам косточки: «Я-то думал, будто он (то есть — вы!) — личность незаурядная, да только, как поглядишь вблизи, ничего особенного. Вчера весь вечер муа авек люи[9] слушали музыку, выпивали… В общем-то, он забавен: анекдоты, знаете ли, шуточки. Но, повторяю, ничего особенного. И эта его страсть клянчить у всех деньги в долг…»
Хоанг видел, как Нгуен помрачнел и нахмурился, но продолжал с еще большим пылом:
— Что, не нравится? Понимаю, куда приятней считать себя всеобщим любимцем и избранником. Они лгут вам. Они торгуют вами, одалживают вас друг другу — ведь вы лучшее украшение общества. Вы украшаете их, потешаете, и за услуги они вам платят пирушками и развлечениями. Ну а кто платит, тот по законам коммерции получает на вас права. Неужто вы не заметили, как они со второй или третьей встречи начинают вам тыкать? «Ох и характер же у тебя!.. Прочти непременно эти книги, слышишь? (Книги-то, как правило, — дерьмо!) Нет уж, ты, брат, делай что я говорю… Ты… тебе…» Как вы можете все это терпеть?! Поставили б их на место хоть раз. Не позволяйте им лезть вам в душу. Они вон для вас уже и духовное меню составили: «Прочти то, прочти это…» Вы не подумайте только, будто я ревную вас к новым вашим друзьям. Я знаю, вы человек широкой души. Но не будьте чересчур расточительны! Если уж растрачивать жизнь, так с пользой, ради истинного счастья. У вас есть, к примеру, жена, дети; но вы не прочь завести роман с другой — по-вашему, «идеальной» — женщиной. И ищете вечно свой «идеал», находите, потом разочаровываетесь снова. Вы и писать стали как-то странно. Последние ваши вещи похожи на письма без адреса, они мрачны, я ощущаю в них злобу, сарказм… О нет, я не вмешиваюсь в ваши дела. Мне ли, неофиту, ничего еще не достигшему, пытаться завладеть безраздельно вашим вниманием и временем, вашей душой?! Беда мне!.. Горе мне! А вы… вам…
