Хоанг, если ему случалось найти чужое письмо, обычно выбрасывал его в мусорную урну. Почему он так поступал — было неясно, даже Нгуен этого не знал. Но сегодня на него, бог знает почему, нахлынуло великодушие, и он решил один-единственный раз изменить своему правилу.
— Какой адрес? — спросил он у жены. — А-а, Баттамбанг… Камбоджа… Почерк вроде дамский? Ну что ж, сделаем доброе дело человеку, ждущему письма в Баттамбанге. Дай-ка сюда конверт.
Он понюхал конверт. Такова уж была еще одна его странность — обнюхивать все, что попадало ему в руки. Он принюхивался всегда к ароматам еды или чая. Раздувая ноздри, он втягивал в себя запахи земли, трав, горячего угля, — нюхал книги и даже часы! От конверта исходил едва уловимый аромат тонких дорогих духов. Он вгляделся в адрес: его, несомненно, писала женщина. «У Лыу, — подумал он, — точно такой же почерк, округлый и с наклоном». Тонкие буквы явно были выписаны авторучкой с золотым пером.
Концы строчек неведомая рука вывела небрежно, словно адрес этот, а может, и сам адресат опостылели автору письма до крайности. «Что кроется за небрежным ее почерком, — думал Хоанг, — слабость характера, минутное уныние, разочарованность, пресыщенье?..»
Он опустил письмо в почтовый ящик, висевший на стене трамвайной станции возле озера.
Нгуен молча шел рядом с друзьями; казалось, у него отпала охота шутить. Вокруг мерцали и возникали загадочные и прекрасные ночные полутона и тени.
Трамвайные рельсы сверкали, точно заново отполированные. И холодная сталь их, убегавшая вдаль, к Красильному ряду, вторгалась в мистику ночи как напоминанье о нынешней цивилизации, ее механизмах и машинах. Студеный ветер с озера шевельнул волосы на затылке Нгуена, и ему почудилось леденящее прикосновение стального клинка. Передернув плечами, он вспомнил почему-то о воителях древности с их мечами, которым, как людям, давали имена и клички и которыми косили людей, будто сорные травы.
Нгуен ощутил, как в его мозгу, словно наливающийся плод, зреют стихи. В подобные ночи, когда ничто не гнетет душу, не омрачает мыслей, и даже безмолвие не таит в себе грусти, Нгуену казалось, что сама его жизнь есть творенье искусства, не требующее воплощенья и формы. В эти минуты его безотчетно влекло к творчеству, ему хотелось писать стихи — свободные, раскованные. Ему не терпелось излить их на бумагу и сжечь. Сжечь на воле, под открытым небом, как жгут на могилах раззолоченную мишуру[6]. Сжечь, чтобы ветер унес их пепел и чадное дыханье в неведомые дали, туда, где нет ни берегов, ни пределов, ни начала, ни конца.
Он чувствовал, как откуда-то из глубины души поднимается и бурлит непонятная, нежданная радость. Застегнувшись на все пуговицы, он чиркнул спичкой и затянулся сигаретой. Призрачные кольца дыма закружились перед его глазами, точно серебристые паутинки, что плывут над осенними полями.
Согретый подступившим к сердцу теплом, он подумал: «Как, в сущности, здорово, что я родился и вырос не просто на земле Вьет[7], а именно здесь, в этом городе, где жаркое дыхание лета сменяют холодные ветры, и чередованье времен года, подобно перепаду температур, закаляющему металл, делает тверже человеческие характеры…»
— О чем ты так задумался, Нгуен? Может, язык от голода проглотил? Я всегда побаиваюсь молчунов.
Насмешливый голос Лыу оборвал нить его мысли, и он вспомнил, что давно уже, чуть ли не от самых дверей кинотеатра, шествует молча, как в похоронной процессии, засунув руки в карманы. И Хоанг тоже приумолк. «Бедняжка! — подумал Нгуен. — Лыу ведь ждет не дождется, когда мы приступим к обсуждению фильма».
— Мадам, — подхватил он ее реплику, — уверяю вас, те, кто подолгу молчат, вовсе не обязательно вынашивают в душе коварные замыслы. Кому и когда, скажите, повредило молчанье поэта? Скорее — напротив! Но раз это вам не по вкусу, начинаем разговор во весь голос. Первое слово, конечно, — мне! Слушайте, слушайте, слушайте! Мы идем в ресторан. Вам, мадам, в руки бразды правления. Прошу!
Он поклонился, ткнув в бок Хоанга, заставил и его отвесить жене церемонный поклон и продолжал:
— Итак, куда устремим мы свои стопы? К Красильному ряду?.. На улицу Вееров?.. В Кожевенный ряд?.. Прекрасно! Надеюсь, мадам, вы не станете злоупотреблять властью и позволите нам выпить немного вина — только для согрева?.. Эй, маэстро Хоанг, что-то супруга ваша приуныла? Вот оно, бремя власти! — Отступив на шаг, он воскликнул: — Мадам, прошу! Прошу вас вперед! И вас, маэстро…
Лыу оперлась на руку мужа и сказала:
— Ах, в такую ночь, как сегодня, я бы и вовсе не возвращалась домой. Жаль тратить время на сон.
Мужчины зааплодировали.
— Наконец-то, — воскликнул Нгуен, — я слышу мудрую речь!
— Ну да, — рассердилась для виду Лыу, — по-вашему, мы, женщины, все равно что деревянные статуи — ни мыслей своих, ни желаний! Вот возьму сейчас и…
— Что, дорогая мадам? Что — «и»?.. Умоляю, не испепелите нас случайно своим гневом! Подумайте, могут загореться дома — жертвы, убытки…
— Подумай, милая, — подхватил Хоанг, — подумай, что с нами будет?
— Не желаю больше разговаривать с вами. Вечно этот Нгуен все испортит!..
Ночной ресторан возле базара в Кожевенном ряду неожиданно оказался набит битком. Должно быть, в такую ночь многим не сиделось дома.
Супруги Хоанг и Нгуен остановились посреди зала, высматривая местечко для себя. Раскаиваясь уже, что они пришли сюда, друзья собирались уйти, но тут внезапно освободился столик в уютном уголке — ничего лучше и не придумаешь: и сам ты не на виду, и слова твои не становятся легкой добычей чересчур любопытных ушей.
— Ну, что будем есть и пить? — спросил у Нгуена Хоанг.
— Давайте хоть один вечер проведем как богачи, нечего задумываться над ценами. Закажем, чего душа желает! Прошу вас, мадам.
— Значит, снова не поедешь в Лангшон?
— Не поеду завтра, поеду послезавтра или на будущей неделе. Читайте расписание: к северной границе ежедневно идут два поезда. Я что, человек подневольный? Когда захочу, тогда и поеду! Да не забудьте лично для меня заказать бутылку красного вина! Надо хорошенько прополоскать рот после таких разговоров.
— Да полно тебе. Мне просто не хочется трогать деньги, отложенные на твою поездку. Как можно жить сегодняшним днем и не думать о будущем.
— Мадам, прошу вас, не делайте из этого неразрешимую проблему! Стоит ли во имя будущего жертвовать таким прекрасным вечером?! Надо, друзья, ловить момент. Ради доброй выпивки не грех отказаться даже от дел великих, как небо. Не так ли, Хоанг?
Тот кивнул как заговорщик и улыбнулся.
Мужчины — рюмка за рюмкой — распили бутылку вина, а еду им еще не принесли. Лыу в ожидании ужина грызла поданные с закуской тыквенные семечки и разглядывала сидевших за соседним столиком молодых женщин. Они были наряжены по самой последней моде: поверх длинных платьев из яркой шерсти короткие в обтяжку черные бархатные жакетки.
— Ну и мода! — не выдержала она наконец. — Гляньте на эти куцые жакетики. Точь-в-точь стеганые душегрейки наших прабабок.
— Ах, мадам! — воскликнул Нгуен. — Воля ваша, казните их словом, но не тычьте в них пальцем. Эта благородная компания и так все время косится на нас. Вон, видите среди них верзилу в европейском костюме, похожего на гусака?
— Того, что повернулся к нам спиной? А в чем дело?
— Этот тип не раз грозился меня избить. Правда, одно время он очень хотел подружиться со мной, таскал по всяким злачным местам. Да только характер у него больно вздорный. И голос как гудок скорого поезда — кого хочешь насмерть перепугает. Я ему как-то сказал: «Послушай, приятель, да ты один целый базар перекричишь — тебя и глухой за версту услышит. Нанялся бы лучше в заведение вместо граммофона». Ну а тут ему в уши напели, будто у него талант; пишет, мол, что стихи, что прозу, — на удивленье. Вот и вовсе вознесся до небес: все-де ему по плечу, все по силам. Мне это надоело, и я решил с ним расстаться; напоследок сказал, как на духу: «Хочешь верь, хочешь не верь, но таланта у тебя ни на грош. И лучше тебе не надрываться. Живи, как все, умей находить радость в обыденном. Поверь, в этом нет ничего плохого. Лучше попробуй разбогатеть. Не в деньгах счастье, но с ними скорей станешь счастливым. Кто сказал, что без таланта нет счастья? Вздор это! Пусть талант остается тем, у кого он есть, ты и без него проживешь…»
