Лыу встревожилась: Хоанг напился.
Он не пил — почти никогда и ни с кем. И часто отказывался от приглашений на дружеские пирушки, боясь, что в подпитии станет всеобщим посмешищем. Лишь изредка, вдвоем с Нгуеном, позволял он себе выпить спиртного. И опрокидывал рюмку за рюмкой, хоть и знал наперед, что ему будет худо и придется потом пролежать бревном весь день. Лыу тогда готовила отвар из мелкой зеленой фасоли и поила его из чашки, а Нгуен прикладывал ему компрессы к ступням… Любимая жена и верный друг… Он и сейчас сидит между ними. А перед ним — хрустальный бокал с вином — красным, как кровь Христова. И он видит, как выплывают, покачиваясь, из бокала яркие цветные пузыри, огромные, словно воздушные шары в день праздника.
Он выпил еще. «Не станут же друг с женой меня высмеивать…»
Налил и снова выпил.
Сквозь пелену алкоголя лицо жены казалось совсем юным, а в уголках рта и на переносице Нгуена четче обозначились морщины — следы скитаний и страстей. В затуманенной памяти Хоанга вдруг всплыли герои «Троецарствия»[10], они двигались, разговаривали, как живые. В чужеземной царице он узнавал Лыу, а в горделивом полководце — Нгуена…
Книги… Книги… Он тоже напишет книгу — очерки, эссе, — родит свое духовное детище и отдаст его людям… Запечатлеет меж письменами вечности прожитые им мгновенья… Перед мысленным взором его все время стояли страницы ненаписанной книги; возникали новые строки, складывались в абзацы и главы. Иные слова или строки он перечеркивал, заменял, восстанавливал заново. В тайники его души укладывались события и факты, ощущенья и краски, волнение, гнев, отчаянье… С чего же начать эту книгу? И как оставаться мудрым и беспристрастным? Но ведь самая лучшая книга — это та, которая никогда не будет написана! Нет, прочь!.. Прочь, не желаю слушать слова, порожденные бездарностью и бессилием! Это — утешение для слабых духом…
Хоанг убеждал себя:
— Я должен, должен писать. Не зря ведь меня искушает и влечет в манящую бездну всемогущий демон творчества. Так чего же я жду?.. Жду, пока жизнь моя станет еще запутанней и тяжелее, пока душу отравит горечь. Вот тогда уж я, обмакнув перо в чернила воспоминаний, всколыхну смрадный осадок былого. И буду писать — писать сердцем и разумом, кровью и желчью… Куда торопиться?.. Кто говорит, будто уже поздно?..
Разве Марсель Пруст не расточил безрассудно первую половину жизни и лишь потом, когда плоть его вступила в разлад с духом, на одре болезни писал книгу за книгой, стараясь заново отыскать утраченное время? Вот вам печальный, но убедительный пример!..
Он вздрогнул. В лицо ему ударил порыв ледяного ветра.
— Я знаю, — бормотал он, — что закончу книгу и умру. И шелкопряд погибает, источив до конца свою нить… Да и ради чего потом жить?.. Не понимаю, почему иные люди живут слишком долго? Зачем, когда жизненные соки уже иссякли, есть, пить, одеваться и принимать гостей, которые приходят пожелать вам долголетия? Слишком долгая жизнь — это отреченье, постепенное, медленное отреченье от самого себя!..
Я знаю: последний час мой наступит с последней страницей книги. Изможденный, обессилевший, я стисну пальцами рукопись и прежде, чем закрыть навеки глаза, улыбнусь жене и скажу: «Дом наш, семью оставляю на тебя. А мое духовное детище передай Нгуену…»
Друг издаст мою книгу. Не желаю, чтобы она попала в холодные руки коммерсантов!..
Он выпил еще один бокал, взглянул на пустую бутылку и встал. Перед глазами Хоанга все плыло, и ему почудилось вдруг, будто он стоит посреди пустынного, необитаемого и безжизненного острова — пустого, как мир.
— Пора, — размышлял он вслух, — пора мне поднимать паруса и плыть домой. Домой!.. Там можно лечь и уснуть. А когда проснусь, Лыу скажет: «Знаешь, родной, ты проспал два дня и две ночи…» Я попрошу у нее напиться. Вода… Она освежает горло, врачует пылающий жаром желудок… Вот оно — утоление жажды!..
Лыу хоть и привыкла к таким монологам, все же забеспокоилась. Счастье еще, что к этому времени ресторан опустел и бессвязные слова мужа не слышал никто посторонний, кроме убиравших со столов официантов. Нгуен, — как всегда, сама предусмотрительность, — заранее сунул им чаевые, и потому они не выражали ни малейшего неудовольствия, видя Хоангово буйство.
Лыу, в который уж раз, подмигнула Нгуену: пора, мол, заканчивать пир и уводить Хоанга домой. Да и время было позднее. Официанты поднимали жалюзи на окнах, и стук деревянных пластинок вдруг оглушил ночную улицу.
Однако Нгуен как ни в чем не бывало восседал за столом, наслаждаясь хмельным красноречием Хоанга, и не обращал на ее знаки никакого внимания. Хоанг вообще-то был немногословен и скрытен, и Нгуен решил, что ему представился наконец удобный случай разобраться в характере друга.
Опытный следователь, добившись от преступника признания своей вины, не слушает его с таким вниманием, как Нгуен слушал бессвязные речи Хоанга. Не зря ведь говорится: «Что у трезвого на уме…» Вино отмыкает самые молчаливые уста, запечатанные страхом, робостью или добротой. Скольких заговорщиков и злоумышленников оно вывело на чистую воду!..
— Слава вину! — пробормотал Нгуен.
Нет, пожалуй, ничего огорчительней, чем зрелище упившегося вконец человека. Хоанг лежал на кровати в призрачном свете мигающих на сквозняке свечей.
Конечно, если б электрическая компания не отключила свет, Лыу, глядя на распластавшегося на постели мужа и Нгуена, молча менявшего свечи, не чувствовала бы такой щемящей тревоги.
Лоб Хоанга скрывало мокрое полотенце. На тумбочке у изголовья стояла бутылка с водой, стакан, пузырьки с лекарствами. Лыу сидела в ногах, держа иголку с ниткой, и не могла отвести глаз от мужа. «Ах, какой отвратительный тусклый свет», — подумала она. Нгуен уселся возле спиртовки, на которой закипала вода для компресса. Огонек спиртовки похож был на голубой призрак.
— Ручаюсь, — сказал Нгуен, — еще два компресса, и муж будет в полном порядке. Нет ли у вас чая «Дар богини Куанэм»?..[11] Он прекрасно тонизирует организм… Есть? Вот и отлично. Оставьте-ка на минуту супруга и повелителя, никуда он не денется… Заварите лучше чай и несите сюда банку сгущенного молока.
— Погодите! Я пришью вам пуговицы к пиджаку… Так, одна уже готова…
— Хорошо еще, он успел за меня ухватиться. Костей бы небось не собрал… Не волнуйтесь. Сидите спокойно и наблюдайте за своим благоверным: увидите, какая глупейшая физиономия у проспавшегося алкоголика.
Чайник закипал. Над спиртовкой послышались долгие размеренные вздохи. На улице заскрежетали колеса мусоровозов…
Хоанг приподнялся и сел, бессмысленно озираясь вокруг и потирая лоб. Он пожевал воздух, потом высунул бледный язык и судорожно облизал губы.
Первое желание любого протрезвевшего человека — немедленно определиться во времени и в пространстве: «Где я? Кто это рядом?.. Который час?..»
Хоанг, по всему судя, тщетно напрягал память; потом, с трудом повернув голову, так, что казалось, шея его заскрипит от натуги, огляделся.
В ногах у него, прикорнув на свернутом валиком одеяле, дремала Лыу. Нгуен сидел, склонясь над маленьким столиком, стоявшим у самой стены, и торопливо водил пером по бумаге.
Хоанг спустил ноги на пол и, с трудом сгибая колени, двинулся к другу. Ощутив чье-то дыхание на своем затылке, Нгуен поднял голову. При виде Хоанга он нисколько не удивился, ибо с минуты на минуту ждал его пробуждения. Они посмотрели друг на друга.
— Что, встал?
— Чем это ты занят?
— Да вот дописываю письма, задержался с ответом. Дай-ка я зажгу новую свечку. Видишь, сразу стало светлее. А то ты еще, чего доброго, перевернешь чайник да обваришь кого-нибудь внизу, на первом этаже. Тебя жажда мучит?
— Я жутко надрался… Что, уже пятый час?
С красноватым светом свечей слилось голубое сиянье спиртовки. Кипяток забурлил громче и веселее прежнего. Свет и шум разбудили Лыу, она открыла глаза и стала приглаживать упавшие на лоб волосы.
