Потом где-то на аэродроме хлопнула очередь.

Француженки завизжали.

Сначала одна, потом сразу несколько и хором. Стулья поехали назад, бутылка вина медленно качнулась, некоторое время раздумывала — и пролилась прямо на колени визжащей мадемуазель.

Лётчики уже рвались к двери.

— Что за дерьмо⁈

Стул рухнул. Затем ещё один. Стол с бутылками и тарелками накренился и с грохотом сложился на пол, словно решил больше не участвовать в происходящем.

Мельдерс, действуя с той быстрой деловитостью, которой учит профессия истребителя, уже оказался на улице. Он, пригибаясь, перебежал через двор и прижался к углу здания, осторожно выглядывая на поле.

Ночь над аэродромом больше не была умиротворённой.

По траве метались огоньки фонарей. Слышались команды. Где-то у реки трещали автоматы. А чуть дальше рота охраны, судя по всему, уже разворачивалась цепью.

— Прелестный вечер, отметить моё освобождение… — задумчиво протянул Мельдерс.

Немцы уверенно продвигались вперёд, прижимая горстку диверсантов к самой воде. Через несколько секунд с поля заговорил пулемёт.

Длинная очередь прошла по земле. Пули стригли траву, не давая диверсантам поднять головы.

Мельдерс удовлетворённо кивнул и обернулся к высыпавшим на крыльцо лётчикам.

— Господа, — сказал он почти весело. — А не продолжить ли нам наш вечер? Наши солдаты вполне способны сами справиться с этой небольшой проблемой.

Лётчики начали немного расслабляться.

И именно в этот момент из темноты устья реки вылетел катер на полной скорости.

Он врезался в чёрную воду так, словно его запустили из пушки, и помчался вверх по реке, оставляя за собой длинный белый пенистый след, который мерцал в лунном свете.

Несколько секунд немцы просто смотрели на это завораживающее зрелище.

А потом с катера ударил крупнокалиберный пулемёт. Мельдерс ни на секунду не сомневался: било что-то, сравнимое с калибром пушек его истребителя.

Тяжёлое, серьёзное и очень громкое.

Очередь крупнокалиберного пулемёта хлестнула по краю здания.

Одна случайная пуля влепилась прямо в тулью парадной фуражки Мельдерса, пробила сукно насквозь и ушла дальше, с сухим щелчком ударив в стену штаба.

Фуражка мгновенно взлетела в воздух, кувыркнулась и улетела далеко в траву.

Мельдерса со всего размаха приложило лбом об угол здания. Он рефлекторно дёрнулся и добавил красоты, войдя в угол здания теперь уже глазом. Схватился за голову, пытаясь оценить степень её присутствия, и выругался. В голове звенело так, будто рядом кто-то ударил в колокол.

Рядом просвистела ещё одна очередь.

Отшатнувшись, Мельдерс снова со всего размаха приложился лбом об угол здания и зашипел.

— Господин майор! Вы ранены⁈

Мельдерс на секунду замер, потом осторожно пощупал голову. Голова оказалась на месте, хотя на лбу уже начинала быстро расти весьма солидная шишка.

Он посмотрел на траву.

Там лежала его фуражка. В тулье красовалась здоровенная дыра с рваными краями.

Мельдерс поднял её, мрачно осмотрел и выкинул далеко в сторону:

— Моя лучшая фуражка. Из Берлина.

Он ещё раз потряс головой, прогоняя звон в ушах, и погрозил кулаком в сторону реки, где в темноте уходил «Валрус».

— За фуражку ответите, гады!

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

«Валрус» тяжело вынырнул из тёмного устья и пошёл вверх по реке, гулко шлёпая поплавками по воде. Лёха держал машину почти у самого берега, высматривая людей в чёрной траве. Лицо холодило встречным ветром, и сквозь этот поток ночного воздуха он щурился, пытаясь разобрать в темноте хоть какое-то движение.

Сверху высунулась голова мальчишки-стрелка.

— Сэр! Слева! У самой воды! Там!

Лёха аккуратно довернул. «Валрус» чиркнул поплавком по гальке и остановился.

Из темноты вывалились первые коммандос.

— Сюда! Быстро!

Двое тащили раненого. Ещё несколько человек бежали следом. Один на ходу обернулся и дал короткую очередь из «Томпсона» куда-то в сторону поля.

— Пошли! Пошли!

Началась посадка, которую иначе как бардаком назвать было невозможно.

Первых троих буквально втянули через борт. Раненого передали внутрь и уложили на пол между ящиками. Следом полезли остальные — через поплавки, через стойки крыла, цепляясь за всё, что попадалось под руку.

— Осторожно! — рявкнул Граббс, не переставая стрелять.

Его пулемёт всё это время работал без передышки. Тяжёлые трассеры уходили к берегу и заставляли немцев снова и снова прижиматься к земле.

Но люди всё прибывали.

— Сколько вас ещё⁈

— Почти все!

Один боец запрыгнул в кабину, споткнулся о раненого и рухнул на пол. Следом ввалился второй. Третий повис на борту и был втянут внутрь за ремни.

— Чёрт, тут уже как в трамвае в час пик!

Последние двое перепрыгнули через борт почти одновременно.

Всего набралось двенадцать мокрых, грязных и нервных «коммандос».

И едва оказавшись внутри, половина тут же высунулась поверх борта.

— Вон туда! За кустами!

«Томпсоны» сразу затарахтели короткими очередями.

На реке мгновенно начался настоящий дурдом. Граббс долбил из пулемёта, коммандос поливали берег из автоматов, с берега отвечали винтовки. Пули визжали над водой.

— Все внутри⁈ — крикнул Лёха, толкая сектор газа вперёд.

«Пегас» взревел, и «Валрус», развернувшись, тяжело пошёл вниз по реке, разгоняясь для взлёта. Поплавки начали прыгать по воде, вытягивая за собой длинный хвост брызг.

И тут кормовому пулемёту мальчишки наконец открылся сектор.

— Есть!

Он вдавил гашетку.

Кормовой пулемёт ударил своими двенадцатью и семью миллиметрами, добавляя в происходящее на берегу свои, очень весомые аргументы.

На несколько секунд ночная темнота словно расступилась, и в просвете стал отчётливо виден тёмный силуэт самолёта — тяжёлый трёхмоторный «Юнкерс», стоявший у края поля. Огненная очередь упёрлась прямо в него. Сначала по обшивке лишь забегали искры, затем из крыла вырвался огонь, и через мгновение весь самолёт вспыхнул ярким, почти ослепительным костром.

— Горит! — в восторге во всё горло заорал стрелок.

С берега почти сразу ответили. По обшивке «Валруса» забарабанили пули, и металл зазвенел так, будто по корпусу били россыпью камней. Одна из них прошила борт прямо над головами людей. Кто-то из коммандос вскрикнул.

В ту же секунду новое стекло кабины разлетелось на мелкие осколки и с грохотом ушло за борт, а несколько пуль прошли так близко от головы Лёхи, что взъерошили волосы на его голове.

Он лишь инстинктивно пригнулся, крепче сжал штурвал и сквозь зубы пробормотал:

— Ну всё… точно удираем после драки, аккуратно собрав тех, кто в ней проиграл.

Конец июня 1940 года. Газета «Таймс», Лондон, Англия.

Несколькими днями позже Министерство информации опубликовало в «Таймс» официальное сообщение:

«Военные рейдеры, действуя совместно с Королевскими военно-воздушными силами и прочими частями, провели успешную разведку вражеского побережья. Высадка десанта произведена в нескольких пунктах. Противнику нанесён значительный ущерб. Британских потерь нет. Получена ценная информация».

С немецкой стороны всё звучало гораздо громче. Адольф Гитлер, увидев утром Вернера Мельдерса со следами крупнокалиберного рукоприкладства на лице, весь следующий год называл британских коммандос «террористическими войсками», которые «действуют вне рамок Женевской конвенции», и употреблял в их адрес лексику ефрейторского сортира.

Немецкая пропаганда быстро уточнила формулировки, описывая их как «перерезающих горло головорезов», которые «без разбора убивают солдат и мирных жителей» и почему-то «не берут пленных, а предпочитают убивать и насиловать своих врагов».

Лёха развернул газету и с торжественным видом сунул её под нос Граббсу.