Надо признать, при всей своей скандальной натуре Граббс вывел их на место ювелирно. «Валрус» тихо выскользнул из темноты, пару раз мягко шлёпнул поплавками по воде и аккуратно ткнулся в песчаный берег. Сразу за дюнами поднималась густая тёмная роща. Даже в ночи было видно, что она тянется далеко вглубь и, как уверял Граббс разведчиков, выходит почти прямо к аэродрому.

— Давайте, шевелитесь, туристы проклятые, — бурчал Граббс. — Курорт. Купальные принадлежности не забываем, лодка ответственности за пропавшие сигареты не несёт!

Коммандос один за другим посыпались за борт. Вода была по колено, но никто особенно не жаловался. Люди быстро собрались, проверили оружие и, пригибаясь, побежали к дюнам.

Хиггинс водил стволом пулемёта, готовый накрыть огнём весь этот тихий французский пейзаж.

Но тёмный берег хранил молчание. Ни крика, ни выстрела, ни даже лая собаки.

Через несколько секунд последняя фигура исчезла в траве на гребне дюны.

— Давай, заводи свою керосинку! Кина не будет, — заметил Граббс.

Лёха осторожно развернул самолёт, и «Валрус», тихо шлёпая поплавками по воде, начал отходить от берега на самом малом газу. Шуметь не хотелось.

Берег постепенно растворился в темноте. Впереди лежал чёрный Ла-Манш.

— Ну что, рули вот туда, напротив реки станем в море на якорь, оттуда весь аэродром будет виден, — сказал Граббс. — Мы вполне за рыбацкую лодку сойдём.

Лёха кивнул. Начинались самые длинные полтора часа ожидания.

24 июня 1940 года. Ле-Туке, побережье Ла-Манша, оккупированная Франция.

Коммандос лейтенанта Барретта бежали сквозь лес. Лес был самый что ни на есть культурный, французский — аккуратные дорожки, подстриженные кусты и ощущение, что где-то рядом обязательно должен появиться садовник с ножницами.

Через десять минут они вышли к зданию огромного отеля «Роял Пикарди».

Построенный в 1930 году, он сразу получил титул «самого большого и роскошного отеля в мире». Девять этажей, пятьсот номеров — и в каждом собственная ванная, что тогда считалось почти неприличной роскошью. Полсотни апартаментов с десятком комнат, некоторые даже с личными бассейнами. Подогреваемый бассейн, хаммам, сквош, мини-гольф, телефоны во всех номерах и гараж на сотню автомобилей. В общем, место, где обычно отдыхали махараджи, кинозвёзды и прочие люди, у которых деньги заканчивались гораздо позже, чем фантазия.

Разведка уверенно называла этот дворец немецким штабом.

На месте выяснилось, что отель пуст, тих и аккуратно заперт — словно богатые гости вышли прогуляться и забыли вернуться. Огромный пустой дворец молча стоял в темноте, смирившись и ожидая новых хозяев.

Лейтенант коротко посовещался с сержантом, раздал несколько тихих распоряжений, и группа бегом двинулась дальше — к аэродрому, который находился примерно в километре от отеля, расположенного вдоль широкого устья реки.

На полпути из темноты навстречу группе внезапно вышли два курящих и болтающих немецких часовых, и на их лицах на мгновение успела вспыхнуть тревога, руки потянулись к болтающимся на ремне винтовкам. Один даже успел выронить сигарету и вдохнуть, собираясь что-то крикнуть, но, видимо, не нашёл подходящих слов.

Через секунду лес снова стоял тихий и спокойный, а коммандос, аккуратно уложив возникшую проблему в траву и вытерев штыки о серые кители, без лишнего шума продолжили свой бег.

К полуночи в офицерском домике аэродрома уже царило то редкое состояние, которое немецкие пилоты обычно называли «товарищеским ужином», а окружающие — просто хорошей пьянкой.

На столе стояли бутылки французского вина, патефон хрипло крутил какую-то довоенную шансонетку, а рядом, смеясь и перебивая музыку, спорили и галдели лётчики. Француженки, которых кто-то ловко привёл из ближайшего городка, сидели между ними, как живые украшения вечера, и время от времени поднимались составить компанию немецкому кавалеру в танце.

Мельдерс, уже изрядно повеселевший, поднимал бокал за бокалом — за победу, за авиацию, за прекрасных французских дам и чтобы они не выскальзывали из немецких рук, а иногда и просто за то, чтобы завтра всем снова удалось проснуться.

Тосты становились всё короче, смех — всё громче, а патефон, кажется, уже третий раз подряд пытался сыграть одну и ту же пластинку, слегка запинаясь на самых весёлых местах.

Аэродром лежал впереди в темноте, освещённый редкими фонарями и ленивыми огнями по краю полосы. За проволочным ограждением стояли самолёты — несколько тёмных силуэтов, аккуратно выстроенных крылом к крылу, словно стая крупных птиц, решивших переночевать прямо на поле.

Коммандос лежали в высокой траве у края лётного поля и молча наблюдали.

Лейтенант Барретт осторожно поднял голову, всмотрелся в стоящие машины и тихо сказал:

— Вон тот. Ближний. Минируем на сорок минут.

Сержант рядом начал вытаскивать ящичек с детонаторами.

— Бахнет так, что немцы в Берлине услышат, — пошутил кто-то сзади.

Барретт, не оборачиваясь, ответил:

— Если кто-то сейчас ещё раз пошутит, я лично оставлю его здесь охранять этот самолёт до утра.

После этой педагогической реплики в траве воцарилась идеальная тишина.

— Сержант, работаем тихо, — дал команду лейтенант. — Подходим, ставим заряд и уходим.

Они двинулись вперёд. Сначала ползком, потом короткими перебежками. Трава сменилась ровным аэродромным газоном, мокрым от ночной росы. Чем ближе они подбирались, тем яснее проступал силуэт самолёта — хищный истребитель с квадратными законцовками крыльев, спокойно дремавший у края поля.

Сержант уже достал из сумки заряд.

— Минуты две, сэр.

Барретт кивнул и оглянулся.

Именно в этот момент из темноты справа донёсся голос.

Ленивый, сонный, с явным немецким акцентом.

— Halt… Wer da?

Из темноты материализовался часовой. Он шёл медленно и, судя по всему, ожидал увидеть здесь кого угодно, но только не десяток фигур в тёмных комбинезонах, припавших к земле в двадцати метрах от него.

Грохнул выстрел винтовки. В ответ резко и гулко раздалась длинная очередь пистолета-пулемёта «Томпсон». Часовой взмахнул руками и улетел куда-то назад в траву.

И через несколько бесконечно долгих секунд над аэродромом завыла сирена.

25 июня 1940 года. Аэродром Ле-Туке, побережье Ла-Манша, около 50 километров к югу от Кале, оккупированная Франция.

Из темноты вышел немецкий солдат. Он шёл неторопливо, лениво постукивая каблуками по утоптанной земле и время от времени затягиваясь сигаретой — так ходят люди, твёрдо уверенные, что ночная служба состоит главным образом из скуки, табака и редких обходов, которые нужны лишь для того, чтобы не заснуть на посту.

Поэтому, когда в траве перед ним обнаружился десяток людей в тёмных комбинезонах с автоматами, обе стороны на несколько секунд просто замерли и удивлённо уставились друг на друга.

Сигарета медленно выскользнула изо рта и тихо упала в траву.

— Was zum…

Фразу он так и не закончил.

Немецкая винтовка бабахнула первой — рефлекторно, почти обиженно, словно пытаясь восстановить порядок в этом странном разговоре.

«Томпсон» жёстко рявкнул в ответ.

Очередь ударила коротко и гулко, тяжёлым треском разорвав ночную тишину. В темноте вспыхнули огоньки выстрелов, и немец, взмахнув ногами, улетел в траву так быстро, словно его и не было.

На этом спокойная ночь аэродрома закончилась.

Несколько секунд вокруг стояла странная тишина — та самая пауза, когда воздух словно набирает в лёгкие побольше кислорода перед тем, как начать орать.

Потом завыла сирена.

Сначала она поднялась где-то в глубине аэродрома тонким, почти жалобным воем, потом расправила голос и залилась во всю силу. Где-то хлопнула дверь ангара. Послышались резкие крики на немецком. По бетонке застучали бегущие шаги.