После этого отношение изменилось почти незаметно, но окончательно. Формально Лёха по-прежнему числился курсантом. Но в разговорах, в вопросах и в том, как на него смотрели, его уже тихо перевели в другую категорию — боевого лётчика со сбитыми немецкими самолётами.

В общем, постепенно Лёха сделал то, что умел лучше всего: наладил нормальные рабочие отношения с людьми. Через пару дней инструкторы его уже знали, понимали, чего от него ждать, и перестали смотреть на него как на странного иностранца с подозрительным чувством юмора.

И он подъехал к группе на «Спитфайрах».

После короткого инструктажа ему выдали стандартную бумагу, которую он не особенно внимательно прочитал, подписал — и на этом официальная часть закончилась. В один из вечеров, когда на стоянке было тихо, ему махнули рукой в сторону машины:

— Сиди, привыкай.

Лёха залез в кабину «Спита» и просидел там почти час. Просто сидел, двигал ручку, пробовал ход педалей, запоминал положение рычагов. Руки постепенно привыкали к компоновке, к расстояниям, к ощущению машины.

В целом управление было знакомым. Очень похоже на «Харрикейн», только всё казалось легче и аккуратнее. Ручка ходила мягко, педали отзывались без задержки. Приборы располагались почти так же, и через какое-то время тело перестало искать их глазами.

И на следующий день его просто внесли в плановую таблицу полётов.

Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

Утро было великолепным — английский июнь во всей красе. Казалось, что начинается новая славная эпоха. Небо сияло огромным прозрачным синим куполом, как вода в тропиках, украшенное лёгкими перистыми облаками, придающими ему глубину. Было девять утра. В тени ещё прохладно, но на солнце — по-летнему жарко. Трава пружинила под ногами, птицы пели так, будто о войне никто и не слышал. Это был день, в который всё казалось возможным.

Командир соседней группы «Спитфайров», флайт-лейтенант Джеймс Форд, быстро шагал через аэродром к своим пилотам. Он всегда ходил быстро — Кокс с самого начала заметил, что у него только два режима: полный вперёд и полный стоп.

Кокс стоял замыкающим в коротком строю и смотрел, как Форд приближается длинными, энергичными шагами человека, который опаздывает даже тогда, когда приходит вовремя.

— Доброе утро! — крикнул Форд ещё на ходу. — Надеюсь, никто не ел фасоль на завтрак. Сегодня нам попутный ветер ни к чему, — выдал он классическую шутку английского юмора.

Пара человек в строю хмыкнули.

Форд подошёл к ближайшему самолёту и без особых церемоний швырнул парашют на крыло.

— Итак, господа. Вы — уже как бы пилоты, почти офицеры и местами даже джентльмены. Учить вас управляться со «Спитом» мне, в сущности, нечему.

Он оглядел строй с тем выражением лица, с каким обычно рассматривают группу людей, которым предстоит сделать что-нибудь потенциально глупое.

— Есть только одно важное правило. Если разобьётесь — ваши ближайшие родственники получат счёт, чтобы возместить стоимость замены самолёта.

Пауза длилась достаточно долго.

— Это шутка, но всё равно хочу заметить, что рабство за долги отменили напрасно, по моему мнению.

Несколько человек осторожно улыбнулись. Форд кивнул, будто считал, что на этом утренний инструктаж полностью выполнен.

— В остальном всё просто. Взлетаете, изображаете программу, стараетесь не врезаться друг в друга и возвращаетесь обратно.

Он хлопнул ладонью по крылу «Спитфайра».

— Вопросы есть?

В строю было тихо.

Форд удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Значит, всё понятно.

Через час Лёха уже выруливал на старт.

На взлёте «Спитфайр» сразу показал характер. Узкая колея шасси требовала аккуратности, но он легче отрывался от земли, быстрее набирал скорость и чувствовался гораздо живее, чем «Харрикейн». Тот был надёжным, крепким самолётом — настоящим сельским трактором с крыльями, который терпел многое и прощал ошибки. «Спит» же казался чем-то более нервным и точным, как хороший спортивный автомобиль.

Уже на разбеге это ощущалось. Машина быстрее оживала под рукой, словно торопилась в небо. И когда колёса отрывались от полосы, становилось ясно, что характер у неё совсем другой.

В воздухе разница стала ещё заметнее.

По сравнению с «Кёртисом» он был легче на ручке и быстрее реагировал на движения. Американец был послушным и честным самолётом, но в нём чувствовалась некоторая тяжеловатость. «Спит» же перекладывался с крыла на крыло почти мгновенно. На вираже казалось, что он словно провоцирует пилота — заставляет тянуть ручку и входить в поворот ещё резче. В этой лёгкости было что-то немного нервное, но очень приятное.

С французским «Девуатином» сравнение было сложнее. Они были похожи. Тот тоже был быстрым, чистым по аэродинамике и очень приятным в полёте. Но у «Спита» ощущалась другая вещь — удивительная плавность. Самолёт словно скользил в воздухе, как хорошо отточенный нож.

Даже звук был другим, при одинаковых двигателях. В «Харрикейне» из-за толстого крыла и всей его крепкой конструкции чувствовались тяжёлая тряска и гул, будто летишь внутри большого железного барабана. У «Спитфайра» воздух звучал иначе. Ветер пел совсем другую песню — не басовитую, как на «Харрикейне», а высокую, почти свистящую.

И ещё одна мелочь сразу бросалась в глаза. В «Спите» оглядываться назад было заметно удобнее. Кабина была меньше, фонарь не имел такого количества переплётов, и за спиной не торчали такие высокие борта, как у «Харрикейна». Для истребителя это значило многое.

«Спит» был лёгким и изящным самолётом, но крыло у него оказалось тонким и очень чистым по аэродинамике. Это давало отличную скорость, зато на малом газу машина планировала заметно жёстче, чем «Харрикейн». Тот можно было почти по-тракторному протянуть к земле и спокойно плюхнуть на полосу. «Спитфайр» такого обращения не любил — садиться приходилось, держа скорость до самого выравнивания.

Кабина тоже сразу напоминала о британских привычках. Всё было подогнано аккуратно и плотно, но сидеть приходилось буквально как в хорошо сшитом, хотя и тесноватом костюме. Лёха про себя назвал это «английским покроем»: всё на месте, всё удобно, только развернуться особо негде.

В манёвре «Спитфайр» был великолепен, но эта же лёгкость иногда играла свою шутку. Самолёт реагировал на ручку мгновенно, почти нервно, и при прицеливании иногда казалось, что малейшее движение пальцев уже сдвигает линию огня. «Харрикейн» в этом смысле держался спокойнее и ровнее, тогда как «Спит» требовал более точного пилотирования.

Лёха сделал круг, попробовал несколько виражей, аккуратно покачал самолёт с крыла на крыло и поймал себя на простой мысли.

Летать на этой машине в общем-то было приятно.

Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

С самого утра их загнали в класс, где пехотный капитан долго и обстоятельно объяснял, как следует выживать в тылу у немцев. Он приводил множество полезных советов, среди которых встречались и вполне разумные — например, не носить свою форму, не разговаривать с местными жителями и по возможности не попадаться немцам на глаза.

К концу лекции Лёха заметил, что самый надёжный способ выполнить все эти инструкции — вообще не пользоваться парашютом.

В ответ ему прочитали холодную нотацию. Смысл её сводился к тому, что если бы он действительно оказался в такой ситуации, то слушал бы внимательно и запоминал, а не умничал бы со своими шуточками. Под конец капитан язвительно спросил:

— А вы, курсант, вообще когда-нибудь прыгали с парашютом?

— Случалось, — честно ответил Лёха. — Пару раз уж точно.

Капитан заметно оживился.

— Вот как. И как же вы в таком случае выживали в тылу у немцев? Как же вы вернулись?

— Ну как… — пожал плечами Лёха. — Уехал от немцев на мотоцикле.