Майор смотрел, как санитары кладут мертвеца в цинковый контейнер. С глухим звуком коснулась металла голова. Произнесли по бумажке имя: Георгий Максимович Литвин, правильно? Григорий кивнул.

Принадлежат ли мертвым их имена? Вот так, в серьезно понятом смысле – принадлежат ли? Можно предполагать, что – да, хотя обычно мертвые на свои имена не откликаются. Не откликался и Георгий.

– Вероятно, это как-то связано с отсутствием души, – как бы про себя произнес майор Чистов. – Точнее, с ее уходом, потому что имя остается за ней.

Майор часто произносил что-то как бы про себя. Так читают заключенное в скобки – тихим голосом и без выражения. Вот, кстати, о чем я должен рассказать Лере, когда она в очередной раз спросит меня, откуда повествователю известны мысли героя. Расскажу и о том, что по окончании рабочего дня из стола Чистова извлекался напиток, способствовавший изложению самых сокровенных мыслей. Такое объяснение ей должно понравиться. Голос героя в такие минуты уже не был тих, и лицо его оживлялось. На самом же деле повествователь по должности своей обязан знать мысли героя – и это исчерпывающее объяснение. Так говорю я, автор этих строк.

В один из таких вечеров я узнал, например, что Чистов отучился два курса в театральном институте. И тогда мне стало ясно, почему, беседуя с подозреваемыми, он порой так театрален. Когда он был в ударе, то мог заплести мозги любому, даже нейрофизиологу. Сам майор называл это пробить клиента на искренность. И я видел, что ему это удавалось.

Когда санитары, пританцовывая от напряжения, выносили тело Георгия из дома, тишину нарушил Григорий. Вернувшись на свое место под вешалкой, он медленно сказал:

– Сегодня брат мой переступил порог этой квартиры в последний раз.

Майор Чистов, лейтенант и криминалист с этим молча согласились. Замерли даже.

Согласились они и тогда, когда Григорий предложил им кофе. Близнец хлопнул в ладоши, и на этот звук – весь внимание – явился Бармалеев. Последовало лаконичное распоряжение о трех кофе. Полны любопытства, сотрудники полиции прошли за Бармалеевым на кухню. Приблизившись к кофемашине, руками-манипуляторами робот задал нужные команды. Готовый кофе – плюс сахар и сливки – он поставил на поднос и понес в гостиную.

Когда Бармалеев удалился (в его присутствии это было бы бестактностью), Чистов начал задавать о нем вопросы личного характера – если, конечно, его, Бармалеева, можно считать личностью. Выяснилось, что, работая над искусственным интеллектом, Григорий решил придать своему детищу человеческий образ. Разумеется, ИИ мог быть выполнен как полная имитация человеческого тела, но только имитация ведь никогда не бывает полной. Она всегда бывает почти, и вот это почти отвратительней любой, самой очевидной подделки.

Иван Иваныч Бармалеев оказался в итоге похож на человека, но тем странным образом, каким похожи на людей кубические герои Пикассо. Творение Григория состояло из прямых и острых углов, но их совокупность давала неожиданную гармонию. Голова Иван Иваныча – симпатичный параллелепипед. Имеются два глаза (использованы цейсовские линзы), две четырехпалые руки. Зато на каждой ноге всё уже по-человечески: пять пальцев, напоминающих то ли ступни скелета, то ли инструмент для сгребания листьев. Длина ступней (30–40 см) служит большей устойчивости машины. Вот такой, если вкратце, портрет робота Иван Иваныча.

Сейчас подумал: странным образом с течением времени всё меньше в литературных произведениях становится портретов. Портретов и, пожалуй, пейзажей, отражающих психологическое состояние героев. Прохладу это беспокоит, а меня нет. И если бы речь шла не о роботе, неизвестно, стал ли бы я вообще заморачиваться портретом. Правда, читая эти строки, Филипп Семенович сказал их автору, что это не портрет, а техническое описание. А хоть бы и так – главное, чтобы читатель представил, как выглядел Иван Иваныч.

Стоит заметить, что Григорий Литвин был не чужд живописи. Это выяснилось, когда майор поинтересовался у него, чьи это картины висят в квартире. Оказалось – его, Григория. В основном это были пейзажи и натюрморты, но пару раз мелькнули и портреты, отчего, собственно, я о них и вспомнил. О том, что художник пробует себя в разных жанрах, свидетельствовала картина «Вечер на рейде». Живописец сообщил, что подробнее с его творчеством можно ознакомиться в галерее «Цикада», и продиктовал ее адрес.

Но вернемся в квартиру на Бармалеевой. Общей территорией там служит гостиная. Григорий и его жена Галина занимают спальню и кабинет Григория. Георгий живет в кабинете Галины.

Жил.

Трудно в рассказе об умершем переходить на прошедшее время – даже если никогда не видел его живым. Утешает то, что, в сущности, не такое уж это плохое время и обозначает оно не только минувшее. Только минувшее – это про Георгия. Время покойных – прошедшее, потому что ни настоящего, ни будущего у них нет. У Григория же и Галины…

Вот именно – Галина! А подать сюда Галину Литвину! Сказано было громко, но как бы самому себе, будто следующий, что ли, пункт плана. Лейтенант, отнеся этот призыв майора к себе (больше было не к кому), ответил, что это не представляется возможным, поскольку Галина Петровна – в больнице. Мертвый родственник, пусть и не муж, – тягостное зрелище. В результате – сердечный приступ… Лейтенант развел руками (ох, как же это непросто – писать о себе в третьем лице!).

Не удержусь: дам еще его портрет. Не из тщеславия – просто, чтобы не говорили потом, что пренебрегаю портретами. Лейтенант был молод – на вид года двадцать два – двадцать три. Знаю, конечно, что двадцать два, но поскольку пишу, что на вид, обозначаю естественную приблизительность. В отличие от майора – в форме (фуражку с кокардой повесил в прихожей), в отличие от майора же – строен и подтянут. Гладко выбрит. Под форменным кителем как бы невзначай перекатываются бицепсы. Глаза отражают пытливый ум. Ну, как-то так…

Показывал этот портрет майору как своему непосредственному начальнику. Перед словом отражают он поставил иногда. Я хотел было уточнить, что́ они отражают в остальное время, но Чистов строго на меня посмотрел. Написал: исправленному верить, поставил число и расписался.

Майор попросил разрешения осмотреть вещи покойного. Разрешение, подобно звучавшим ранее комментариям, пришло из-под вешалки. Чистов понял, что это место Григорий считает своим и покидать его не намерен. Что ж, каждый вправе выбирать себе локацию… Майор мысленно повторил это слово еще раз. Затем еще. Оно возникло уже на его памяти, и запомнить его было непросто. Он – запомнил. Стал употреблять, потому что без локации в нынешней обстановке – ни туда и ни сюда.

В последние годы в общем употреблении возникли и другие слова. Например, постколониальный синдром и травма. Если первое в повседневной жизни трудно для чего-то приспособить, то второе разлетается, как горячие пирожки. Это сразу же понял Прохлада. Сказал мне: пиши о травме – не прогадаешь. Она, милая, тебя прокормит. Слово это, известное и прежде, употреблялось довольно умеренно. Недавно выяснилось, однако, что травма определяет едва ли не всё происходящее на свете. Потому что у каждого есть своя травма, и здесь ничего не попишешь.

Это слово замелькало на судебных процессах и в исторических трудах. Однажды Чистов встретил его в интервью Хиллари Клинтон. Она рассказала о том, как ругались бабушка и мама ее тогда еще не мужа Билла. Эта ругань была бесконечной и беззаветной, была, как сказали бы, сидя на корточках, продавцы из магазина внизу, двадцать четыре на семь. Она прошла сквозь всё Биллово детство, стала травмой будущего американского президента и впоследствии послужила причиной инцидента с Моникой Левински. Так считает Хиллари Клинтон, которой об этом сообщили ученые. У майора Чистова были на сей счет другие соображения, делиться которыми он постеснялся. С наукой, как говорится, не поспоришь…

Что интересно. Майор рассказывал это в присутствии лейтенанта Валерии. Она же – представьте себе! – громко смеялась… Подчеркиваю: громко! На мой взгляд, Валерия должна была едва заметно улыбнуться – знаем, мол, и об этой стороне жизни, но в детали, исходя из правил приличия, не вникаем. У нас, мол, другие интересы. Серьезные. Читаем Сартра, иногда – Мамина-Сибиряка. Но нет: смеялась – так, как может смеяться только человек, знакомый с материалом не понаслышке. Что мне теперь думать о Валерии? Лере…