Машина остановилась. Вот он, дом № 15-а. Типичный для начала XX столетия. Его окна отражают Серебряный век – прекрасный, но мимолетный, поскольку серебра хватило ненадолго.
Одна полицейская машина уже стояла у дома – въехав двумя колесами на узкий тротуар. Накренившись. Перед парадным была натянута заградительная лента. За ней уже успела собраться небольшая толпа. Надо понимать, что всё случилось на втором этаже: в открытом окне там курил лейтенант. На первом этаже располагался круглосуточный магазин продуктов, перед ним сидели на корточках два меднолицых человека. Они тоже курили.
Увидев Чистова, лейтенант в окне двумя пальцами выстрелил окурком в сторону урны. Осечка. Описав дугу, окурок приземлился у ног майора.
– Виноват, господин майор! – донеслось сверху извинение лейтенанта. – Я в урну хотел: до этого получалось.
– Что ж, по крайней мере, намерения у вас были благие, лейтенант.
Нужно ли говорить, что этим лейтенантом был я? Ох, стыдно, но уж – что было, то было… Чистов наступил на окурок и продолжил следование к месту преступления.
Подойдя к ленте, майор намеревался приподнять ее над головой. Наклониться хотел и пройти под ней. Проплыть, как большой корабль под разведенным мостом. Увы, полное фиаско: лента беззвучно лопнула. Пришел к финишу первым, долетело до него из толпы. Чистов поднял голову, и комментарии стихли. Скрылся в парадном. Из темноты доносился гул его шагов. На ветру метались обрывки заградительной ленты.
Поднявшись на второй этаж, он увидел настежь распахнутую дверь и часть прихожей. С ручкой двери работал криминалист. В прихожей лежало тело погибшего. Майор уже знал, что это Георгий Максимович Литвин – его опознали родственники. Врач-нейрофизиолог из Сочи, приехавший к брату Григорию, также нейрофизиологу.
Багровым нимбом вокруг головы покойного застыла кровь. Ноги его были подогнуты – так, будто при падении он хотел занять как можно меньше места. Позу нельзя было назвать удобной: убитый лежал на спине, подогнув под себя правую руку. Какой джокер Георгий Максимович хотел вытащить, какое оружие? И кто стоял перед ним?
Вероятно, злейший враг, потому что лицо погибшего искажала дикая гримаса. Это была гримаса не боли и даже не страха – злости. Необоримой свинцовой злости, охватившей нейрофизиолога в последний момент жизни. При взгляде на его лицо именно она бросалась в глаза в первую очередь, и лишь затем деталью на этом страшном портрете проступало аккуратное маленькое отверстие в центре лба. Что удивительно: убитый лежал в куртке – не по погоде. В это трудно поверить, но даже в Петербурге куртка в этот день была лишней. Пестрая такая куртка с олимпийской символикой и надписью Сочи.
Майор приподнял мертвеца за плечи. Рука, на которой тот лежал, была пуста. Опуская тело на пол, Чистов оглянулся на лейтенанта.
– Огнестрел…
– Так точно.
– Когда это случилось?
– Между двенадцатью и тринадцатью часами – так считает врач. Самого момента убийства никто не видел.
– Убийства?
– Это очевидно: при самоубийстве был бы найден пистолет.
Откуда-то из глубин квартиры раздалось:
– Он у-мер не-е-сте-ствен-ной смер-тью.
Говорил явно робот. Так, по крайней мере, они говорят в научно-фантастических фильмах – скрипуче и по слогам.
– По-ка ос-нов-ная вер-сия – ог-не-стрел. Кто и за-чем за-стре-лил Ге-ор-ги-я Мак-си-мо-ви-ча, то-же по-ка не-из-вест-но.
Источник этих справедливых слов, между тем, не появлялся.
Взгляд Чистова уперся в человека, сидящего в прихожей на ящике для обуви. Сложившись вдвое. Положив голову на руки. Минуту назад он был всего лишь одним из присутствующих. Стоило неизвестному голову поднять, как он превратился в того, кто только что считался убитым. Двойник? Близнец? А может – ангел: уж очень похоже сидят они на надгробиях.
– Удивительно, – сказал тихо майор, глядя на сидящего. – Душа – важнейшая составляющая человека, а мы ее, между тем, никогда не видели. Не душа ли, э-э-э, убитого сидит на ящике для обуви?
– Нет, господин майор, – ответил я. – Чтобы это была душа – не представляется возможным, ибо души нематериальны.
Чистов бросил взгляд на пол – убитый продолжал лежать. Чистов посмотрел на ящик для обуви – убитый продолжал сидеть.
– Да, этот – материален, – констатировал, приглядевшись, майор. – А так было бы славно: мертвое тело, а рядом с ним – живая душа. Сидит, понимаешь, горюет… У этого человека очень скорбный вид.
– Брат-близнец, – шепнул Чистову на ухо криминалист. – Один близнец приехал к другому, и такой, как говорится, летальный исход… Зовут близнеца Литвин Григорий Максимович. Который живой.
Из соседней комнаты показался робот. Он двигался короткими рывками и слегка даже вразвалку.
– Этот Самоделкин – вообще хвороба, – всё так же шепотом доложил криминалист. – Не закрывает рта, мне уже полностью мозг вынес. При этом в момент убийства находился в отключке и никаких свидетельств не предоставляет.
Робот – майору:
– Про-сто ме-ня с ут-ра от-клю-чи-ли. Рад вас при-вет-ство-вать, ма-йор. Я – ИИ, что зна-чит ис-кус-ствен-ный ин-тел-лект. Мож-но про-сто – И-ван И-ва-ныч. Ха-ха-ха, на-хо-жу это смеш-ным. Фа-ми-ли-я мо-я Бар-ма-ле-ев. При-сво-ена по ме-сту жи-тель-ства. Мож-но прос-то – Бар-ма-лей. Бу-дем зна-ко-мы, вот вам мо-я ру-ка.
– Четырехпалая? – удивился майор.
– Каждый палец требует отдельной программы, – неожиданно вступил в разговор брат Григорий, – в то время как пятый палец не очень-то и нужен. Он, если угодно, как пятое колесо.
Чистов молча кивнул и включил диктофон. Это был первый допрос майора Чистова, на котором я присутствовал. Позднее запись была мной расшифрована и приобщена к делу. Полагаю, такого рода документы не будут лишними и в моем скромном повествовании.
Это вопрос не только этический, но и эстетический. С любезным читателем мы уже говорили о художественной условности. Мне есть что к этому добавить: искусство устало быть искусственным. Литература стала стыдиться своей литературности. Будучи секретарем полицейского Книжного клуба, я неоднократно поднимал эту тему на заседаниях. Не буду скрывать: мнения разошлись. Филипп Семенович и Убойный отдел были всецело за меня. Мою сторону принял и Отдел экспертизы, в котором работают два человека по фамилии Петров. Против указанной точки зрения выступил Отдел по борьбе с экономическими преступлениями. Его сотрудники заявили, что я принижаю роль литературы, в то время как у нее нет поводов стыдиться.
В суть этой полемики я вдаваться не буду – скажу лишь, что нон-фикшн сейчас активно вторгается в сферу фикшн, и грань между ними становится всё более зыбкой. Публикуя по ходу повествования различные документы, мы сведем художественную условность к минимуму. Ну, чтобы некоторые не упрекали меня, как говорится, в расхождении с реальностью. Точка.
Из материалов дела.
Протокол допроса свидетеля
Григория Максимовича Литвина.
(Дело № 2406. Т. 1. С. 12–16)
Квартира Литвиных. Гостиная. На полу персидский (так считают в семье) ковер. На подоконнике цветы.
ЧИСТОВ (бодро). Литвин? Григорий Максимович?
ЛИТВИН (сдержанно). Да, это я.
ЧИСТОВ. Как вас зовут? Э-э-э… Фамилия, имя, отчество.
ЛИТВИН (саркастически). Мы что – в театре абсурда? Вы же всё это только что произнесли…
ЧИСТОВ (терпеливо). А нужно, чтобы это произнесли вы. Мне ведь и самому неловко, что наша беседа начинается… Ну, что ли, суховато. Если хотите, я задам свой вопрос иначе…
ЛИТВИН. Не хочу.
ЧИСТОВ. С другой интонацией. С отеческими, например, нотками в голосе. Как вас, бэтенька, по имени-отчеству? Вот лучше даже так: как вас звать-величать-то? В этом больше доверительности.
ЛИТВИН (махнув рукой). Ладно, ладно… Пишите: Литвин. Григорий Максимович.
ЧИСТОВ. Григорий Максимович. Литвин… У вас в роду были, э-э-э, литовцы? Или хотя бы жители Польско-литовского княжества?
ЛИТВИН (пожав плечами). К сожалению, такой информацией не располагаю.
ЧИСТОВ (вкрадчиво). Чем, Григорий Максимович, вызвано ваше сожаление? Вы мечтаете о литовском паспорте?
ЛИТВИН. Нет, не мечтаю.
ЧИСТОВ. А о чем вы мечтаете? О балтийском побережье – той же Юрмале? Море там не сказать, чтобы очень теплое, но на солнце терпимо: можно и на песке поваляться, и в волейбол постучать, а? С литовским-то паспортом…
ЛИТВИН. Юрмала – это Латвия. С вашего позволения.
ЧИСТОВ (всплеснув руками). Конфуз. Вот она, имперская-то подкладка – вся наружу! Литвы от Латвии не отличаю. Что называется, докатился… (Проходит по комнате взад и вперед. С трудом садится за стол.) А вы отличаете – раз! О литовском паспорте не мечтаете – два… А о чем, если не секрет, вы мечтаете?
ЛИТВИН (недоверчиво). Вас это действительно интересует?
ЧИСТОВ (с энтузиазмом). Оч-чень. Иначе почему бы я, спрашивается, э-э-э, спрашивал? Простите, конечно, за тавтологию. Это от волнения.
ЛИТВИН (в сторону). Как-то странно незнакомому человеку рассказывать о своих мечтах…
Из кухни доносится крик лейтенанта: «Труба лопнула! Сейчас перекрою воду».
ЧИСТОВ (мечтательно). Как у Чехова…
ЛИТВИН. В каком смысле?
ЧИСТОВ. Звук лопнувшей трубы…
ЛИТВИН. Нет, у него какой-то другой звук.
ЧИСТОВ. В самом деле? Что ж, и эту информацию мы проверим… Да, я ведь не представился. Это тоже от волнения. От неравнодушия, понимаете? Вместо того, чтобы рассказать о себе, – с места в карьер начал расспрашивать вас. Итак, представляюсь… (Делает попытку встать.)
ЛИТВИН. Да зачем вы встаете? Вставать-то зачем?
ЧИСТОВ. Нет уж, позвольте, я, это самое… Уж я… С каждым годом всё труднее вылезать из-за стола. Особенно при моем весе… Где тут была моя фуражка?
ЛИТВИН. Зачем вам еще фуражка?
ЧИСТОВ. Чтобы отдать, как говорится, честь. К пустой голове потому что руку не прикладывают… А, растяпа, я ведь сегодня не при форме – какая фуражка? И смех, и грех! Представляюсь по-простому, без фуражки. Майор, как говорится, Чистов.
ЛИТВИН. Конспиративное имя?
ЧИСТОВ. Вот все так думают! Ну, абсолютно все… А я действительно майор и, более того, действительно Чистов.
ЛИТВИН. Красивое словосочетание.
ЧИСТОВ (потупясь). Отдел убийств, прошу любить и жаловать.
ЛИТВИН. Не понимаю, как Отдел убийств могут интересовать мои мечты.
ЧИСТОВ. Ну, если это, скажем, мечты об убийстве, то очень даже могут.
ЛИТВИН. Вы думаете, что можно мечтать об убийстве?
ЧИСТОВ. Сколько угодно! Можно мечтать даже, э-э-э, о братоубийстве. И это, простите, не исключение, а суровая реальность жизни. Каин убивает Авеля. О том, что он мечтал и готовился, свидетельствует его ответ на вопрос Бога – видно, что он заготовлен заранее. Точнее, э-э-э, неответ на невопрос.
ЛИТВИН. Вы считаете, что я убил своего брата?
ЧИСТОВ (скромно). Я пока ничего не считаю, просто собираю факты.
ЛИТВИН. Факты… (Разводит руками.) А зачем же тогда вы спрашиваете меня о мечте?
ЧИСТОВ. Мечта – это тоже факт. Где-то я прочитал, что она, если угодно, – начало действия. Всякое событие должно быть описано во всех своих фазах, с максимальным количеством деталей. Волшебный бог деталей, как сказал поэт… Только тогда мы сможем понять, что произошло. Вот я заметил, что вас как-то по-особому задел вопрос о мечте. Задайте его мне. Задайте, не стесняйтесь!
ЛИТВИН (делая одолжение). Майор Чистов, есть ли у вас мечта?
ЧИСТОВ. Неубедительно. Никто не поверит, что вы действительно интересуетесь моей мечтой. Можно ведь спросить совсем иначе: майор Чистов (выдох), а есть ли у вас (пауза, взгляд на деревья за окном) мечта? И тогда я вам со всей искренностью отвечу: есть, Григорий Максимович, есть – как же не быть! А состоит она в том, что мечтаю я, выйдя на пенсию, купить домик на балтийском берегу – в дюнах, по слову другого поэта, отобранных у чухны. Всецело в пределах РФ, где имеются те же красоты, что и на территории вышеуказанных стран: живописно выступающие из лесной глуби скалы, сосны и уже упомянутые дюны. Можно также сообщить о прогулках у самого прибоя (которого там, собственно, нет): на влажном песке следы идущего мгновенно заполняются водой. В дальнейшем эти следы накрывает набежавшая волна, отчего движение там в целом протекает бесследно. Как видите, несколько скупых деталей делают мой рассказ о мечте зримым, где-то даже 3D. Надеюсь, Григорий Максимович, что и ваш рассказ о мечте будет соответствующим. Прошу вас подготовить его к нашей будущей встрече… Но вернемся к сухим цифрам. Как видите, наше продвижение проходит, э-э-э, очень медленно. Год рождения?
ЛИТВИН. 1985-й.
ЧИСТОВ. Место рождения?
ЛИТВИН. Сочи.
ЧИСТОВ. Как говорится, знал бы прикуп – жил бы в Сочи… Теперь по вашему брату-близнецу. Как его звали?
ЛИТВИН (хмуро). Георгий Максимович Литвин.
ЧИСТОВ. Формальный вопрос, но я обязан его задать: год рождения – тоже 1985-й, место рождения – Сочи?
ЛИТВИН (сгорбившись и как бы потеряв в размерах). Нет, 1987-й, Туапсе. Наша мама по происхождению туапсинка.
ЧИСТОВ (растерянно). Туапсинка? Как – туапсинка? Простите, я, э-э-э, не то спросил. Я правильно понимаю: вы – близнецы?
ЛИТВИН. Да, вы понимаете правильно.
ЧИСТОВ. Тогда как же вы, Григорий Максимович, могли с ним родиться в разных городах и в разные годы? У одной и той же туапсинки.
ЛИТВИН (в легком замешательстве). Я и сам чувствую здесь некоторое противоречие, но, в отличие от вас, не выпускаю воздух сквозь сомкнутые губы. И не закатываю глаза. Даже самые невероятные вещи находят в конце концов простое объяснение.
ЧИСТОВ. Как вы объясните, что между вами и вашим братом-близнецом два года разницы? И почему именно два?
ЛИТВИН (рассеянно). Знаете, не всё можно сразу объяснить… И не всё объяснять нужно. Должна быть сфера необъяснимого: в жизни ведь не бывает всё по правилам. Собственно, хорошие правила немыслимы без исключений. Да, между нами, близнецами, два года разницы… Может быть, так было только какое-то время: думаю, что потом положение как-то выровнялось. В детстве я вообще воспринимал его как младшего. (Достает из кармана конфету, с хрустом ее разворачивает и кладет в рот.) Заботился о нем, понимаете? Не давал его, допустим, во дворе в обиду – в детстве я был покрепче его. Гошу потому и не трогали, хотя был он – ну, что говорить – слабак. Дать вам, может быть, конфету?
ЧИСТОВ. Нет, спасибо.
ЛИТВИН (дожевав конфету). Или взять тот же футбол… Вот мы играем: он или по мячу промахнется, или ударит так, что лучше бы уж, честное слово, промахнулся. Никто ему даже пасов не давал – только я и давал. Чтобы как-то, ну, раскрепостить его, что ли. От этого он, правда, еще больше закрепощался. Еще меньше по мячу попадал. Что еще могу вспомнить? Отряхивал я его постоянно – он ведь, если поест чего, весь был в крошках. Ну, просто вот весь: рот, подбородок, рубашка. Иначе говоря, по своему развитию я был года на два его старше, что в конце концов не могло не отразиться в паспорте.
ЧИСТОВ. Меня интересует, где и когда возникли разные паспортные данные. Кем из вас они были изменены?
ЛИТВИН. А почему вас не интересует, кто позвонил в полицию с информацией о трупе??
ЧИСТОВ. Говорите лучше: тело. Ведь еще утром оно было живым.
ЛИТВИН. Хорошо, тело. Вы что, знаете, кто насчет тела позвонил в полицию? Почему вы об этом не спрашиваете?
ЧИСТОВ. Ну, здесь всё настолько очевидно, что не о чем и спрашивать. Конечно, Галина, ваша жена.
ЛИТВИН. Правильно, Галина. А то у меня сложилось впечатление, что вы абсолютно ничего не знаете. Что вы – tabula rasa, даже хуже.
ЧИСТОВ. Я бы не разбрасывался такими словами. У меня есть опыт, и опыт решает всё. Увидев вас, я сразу понял, кто позвонил в полицию. У вас, простите, всё на лице написано.
ЛИТВИН. Что именно?
ЧИСТОВ. Что у вас в прихожей – мертвое тело. Что Галина звонила в полицию.
ЛИТВИН. А кто убил – не написано?
ЧИСТОВ. Нет. Поэтому мы и будем это выяснять. Отсюда наш традиционный вопрос: где вы были сегодня с 12:00 до 13:00?
ЛИТВИН. А на этот вопрос я отвечу в присутствии адвоката.
ЧИСТОВ. Вот так! Понятно. (Поколебавшись.) У меня еще один вопрос… Если не хотите, можете не отвечать. Тело мы, как вы знаете, нашли: с ним особых загадок нет. Мы не нашли души покойного. Вы ее случайно не видели?
ЛИТВИН. А вы хотите ее допросить?
ЧИСТОВ. Мелькнуло такое желание. Эта душа, я думаю, многое могла бы нам рассказать. Так – видели? Или это тоже – в присутствии адвоката?
ЛИТВИН. Нет, не видел. То есть, видел, конечно, но до смерти; скорее, даже чувствовал. А потом – уже нет.
ЧИСТОВ. Вот так всегда. После смерти – никто ничего… Будем искать.
ЛИТВИН. Душу?
ЧИСТОВ. Именно.
ЛИТВИН. Желаю успеха.
