Когда я сказал об этом Прохладе, он, подумав, ответил, что лучше всего вообще обходиться без местоимений. Написать: автор этих строк или ваш покорный слуга. Как это уже и было сделано выше. Не забудем также, что рассматриваемые материалы проходили через его, покорного слуги, руки, а в минуты откровенности ему кое-что рассказывал неоткровенный обычно Чистов.

Говорят, что в нашем случае секрет успеха имеет более сложную природу, что не последнюю роль сыграл и талант пишущего… Не знаю, такой ли уж это талант, но людям, как говорится, виднее. Некоторые, имея в виду Прохладу и меня, говорят, что, возможно, ученик превзошел учителя. Автор (этих, разумеется, строк) говорит об этом единственно для того, чтобы объяснить, почему именно он решил рассказать об упомянутом резонансном деле.

Вообще говоря, большинство резонансных дел происходит именно в нашем городе. Гордиться здесь особенно нечем, но, согласитесь, факт сам по себе – примечательный. Очевидно, все, включая преступный элемент, предпочитают действовать в красивых местах или, проще сказать, локациях. Взять того же доцента Соколова, застрелившего и расчленившего свою студентку. Только представьте на минуточку: ночь, ледяная рябь канала… Кстати, вспомнилась в этой связи шутка. В Москве две женщины не поделили мужа. А в Петербурге – поделили…

Но – к делу. На Петроградской стороне застрелили человека. На Бармалеевой улице. Услышав это, многие из петербуржцев сочли случившееся закономерным: если убийство, то, пожалуй что, на Бармалеевой. Уж такая это улица. Независимо от того, был Бармалей реальным лицом или литературным персонажем, репутация его сомнительна. Его имя бросает на эту улицу тень – недаром она в буквальном смысле вся в тени. Выражаясь в современном духе, фигура Бармалея – токсична.

Как только стало известно об убийстве, на Бармалееву улицу выехала машина Межведомственного отряда правоохранителей Санкт-Петербурга (МОПС). Считается, что это созданное недавно спецподразделение расследует наиболее важные дела. Вызов таких профессионалов на Бармалееву объяснялся, я думаю, сочетанием двух вещей: нейрофизиологии и искусственного интеллекта (ИИ).

Машина марки «Лада» двигалась по Петроградской стороне не торопясь, потому что спешить ей, в общем, было некуда. Худшее уже произошло, и срочного вмешательства вроде бы не требовалось. Машина переезжала через лежачих полицейских, и в такие моменты майор Чистов с удовлетворением думал о том, что его, ввиду комплекции, так просто никто бы не переехал…

Молодая сотрудница Межведомственного отряда Валерия, которой я иногда читаю написанное вслух, спрашивает меня – как это, мол, я могу знать, что думал майор?

Валерия.

Лера.

Послушай…

Человек, с младых ногтей воспитанный в уважении к субординации, я, тем не менее, убежден, что нет у майора таких мыслей, которых не могло бы быть у лейтенанта. Это во-первых. Во-вторых, есть такое понятие, как художественная условность. Мы условились, что автор знает всё. То есть, условились не мы, условились до нас, еще на заре литературы, но я этому негласному закону следую. И призываю следовать Леру – если она, конечно, хочет дружить с литературой. Или, допустим, с литераторами…

Смеется.

– Ты следователь, ты и следуй. А я не могу: не верю! – говорит Лера Станиславская. – Мне нужно, чтобы человек описывал только то, что может увидеть.

Славная девочка. Между прочим, тоже лейтенант.

Продолжим описание дороги. Водитель пропускал на переходах тех, кому нужно было перейти через улицу. Как, впрочем, и тех, кому не нужно было, кто обычно переходит просто так, за компанию. Такие пешеходы двигаются очень медленно, словно не уверены в правильности своих действий. Этим приходится сигналить. Оно и понятно: раз уж ты оказался у перехода, изволь, господин хороший, переходить, а не изображать, понимаешь, все и всяческие сомнения.

Не составляет тайны, что полицейская машина в какой-то степени побуждает прохожих ступить на зебру, ведь перебежать улицу перед машиной с мигалкой – это, согласитесь, большое искушение. Даже если мигание не сопровождается сиреной. Даже если это не гордость немецкого автопрома, а скромное изделие тольяттинских умельцев. Полицейская «Лада» терпеливо пропускала всех желающих перейти.

Справа от водителя сидел единственный пассажир – майор Чистов. Каспар. Такое вот имя, хотя я не слышал, чтобы кто-то называл его по имени. Майор Чистов. Или просто: Чистов. Водитель время от времени косился на майора, но тот не поворачивал головы и сидел с видом впередсмотрящего. Обычно молчал, особенно если ехал от зубного – как сейчас. Был в то же время в бодром настроении, как бывает бодр человек, избавившийся от длительной зубной боли. Пусть и ценой потери зуба – у него их еще полно, зубы – не проблема.

Майор говорил, что испытывает затруднения с двумя вещами на свете: надевать носки и шнурки завязывать. Звонко хлопал себя по животу: вот эта часть организма, понимаешь, мешает. А всё остальное – может. Насчет всего остального он, конечно, преувеличивал, но ведь и говорил это как бы не всерьез. Ну, хорошо: даже если всерьез, то не преувеличение ли прокладывает путь прогрессу? Вспомним, что достижению всегда предшествует мечта. Вспомним также и о том, что слово майор в переводе буквально значит больший. Это также настраивает на прогрессивный лад.

А с носками и шнурками ему помогали посторонние. Чаще всего – дамы, так или иначе попадавшие в его дом. Попадавшие и пропадавшие, шутил майор, потому что уходили они обычно, не прощаясь. Если же решали попрощаться, то бросали ему обвинения в неприспособленности к жизни и утверждали, что вынести его, Чистова, невозможно. В таких случаях он вытягивал обе руки ладонями вверх, как бы изображая вынос Чистова. Как бы сгибаясь под непосильной ношей. Он был очень полным, этот майор. Ну, просто даже тучным – если учитывать созвучие этого слова с тучей.

Когда садился в полицейскую машину, та, словно после удара под дых, издавала короткое хы! – и резко просаживалась. Потом тащилась по дороге, едва не касаясь днищем асфальта. Причем с явным перекосом на правую переднюю часть: место майора, как уже сказано, было рядом с водительским.

При этом пристегивать ремень безопасности уже не получалось – элементарно не хватало длины. Так и ехали первые пять минут под бодрое пиликанье, ну, и под его ругань, конечно: майор Чистов стыдил программу контроля. Особенно его раздражала ее невозмутимость – вот это самое пи-пи-пи на одном тоне.

Зазвонил мобильник. Подполковник Гущин, начальник майора Чистова, приглашал на ужин.

– У вас, господин подполковник, э-э-э, какое-то событие?

– Да не то чтобы… То есть, свадьба не свадьба, скорее – так, вечеринка.

Приглашение сегодня на сегодня. Чистов тут же довел до сведения начальника, что на Бармалеевой – труп, и он, увы, едет туда. За словом увы скрывалось тихое торжество. Дело, конечно, не в трупе. Просто странное это, если вдуматься, занятие – ужинать с начальником. Да еще неясно, с какой женой. Подавленный оперативной информацией, подполковник пробормотал что-то невнятное и отключился. Чистов вздохнул с облегчением.

Через минуту опять раздался звонок Гущина. Его голос неожиданно рассыпался радостным женским смехом, будто офицер, огорченный отказом, экстренно сменил пол. Подполковник сообщил, что передает трубку жене. Жена, слегка заикаясь, спросила, а знает ли майор Чистов, по какому адресу его ожидает ужин. Майор Чистов этого, естественно, не знал. Как не знал и того, что жена подполковника, оказывается, заика.

Речь шла, как это ни удивительно, об 11-й линии Васильевского острова. И линия, и номер дома совпадали с адресом майора. Он осторожно осведомился, приглашают ли его к самому себе. Нет, ответила трубка, его приглашают не к себе, а именно что к ним. Дальним фоном звучал голос подполковника, подтверждающий приглашение.

Оказалось, что в этом доме Гущин снял квартиру.