Одиннадцать. Ничего. Термос наполовину пуст. Сэндвичи съедены.

Коул достал сигарету, посмотрел на нее, убрал обратно, курить нельзя, огонек виден за триста ярдов в темноте. Положил руки на руль, откинулся.

— Расскажи про дело с похищение бриллианта, — сказал он. — Слышал краем уха, что ты раскрыл кражу в музее.

Я рассказал, коротко, без деталей, без имен, только голую схему. Коул слушал и кивал, иногда восхищенно посвистывал. Потом сказал:

— Знаешь что. Ты странный агент, Митчелл. Другие приезжают, осматривают место, опрашивают свидетелей и пишут отчет. Ты же чертишь графики нефтяных замеров и анализируешь грунт в центрифуге.

— Каждому делу свои методы.

— Это не метод. Это образ мышления. — Пауза. — Откуда ты это знаешь? Седиментационный анализ, фракционные профили. Тебе двадцать пять лет. Где ты этому учился?

— Я много читал.

Коул посмотрел на меня в темноте. Я видел блеск его глаз, ничего больше.

— Ты всегда так отвечаешь?

— Да.

— Ладно. — Он отвернулся к окну. — Ну ты сказал. «Читал.»

Полночь. Смена охранника на терминале, два фонаря пересеклись у ворот, один потух, другой пошел по маршруту. Глухой стук двери конторы. Тишина.

Час ночи. Я поднял бинокль, посмотрел на западный забор. Серая рабица в полумраке, столбы прожекторов, направленных внутрь, темная полоса гравийной дорожки.

Резервуар номер четыре, стальной цилиндр, серебристый при свете дня, сейчас просто темная масса, чернее ночного неба. За забором пустырь, наш пустырь, где в земле на четырех с половиной футах глубины закопана цистерна.

Полвторого. Коул задремал, откинув голову на подголовник.

Я не стал будить, я и один прослежу в ближайшие полчаса. Ноги затекли, левое колено ныло от неподвижности.

Я подвинулся, вытянул ногу, рулевая колонка мешала. Потер колено. Увидел огромного комара на лобовом стекле, тот сидел снаружи, бессильный, и казался огромным на фоне далеких огней хайвэя.

Без десяти два.

Глухой звук.

Не со стороны терминала, а со стороны грунтовой дороги, ведущей к пустырю с юга. Далекий, низкий рокот дизеля, работающего на малых оборотах.

Тяжелая машина, судя по звуку, грузовая. Едет медленно, без фар.

Я тронул Коула за плечо. Он проснулся мгновенно, рука дернулась к кобуре, глаза открылись.

— Слышу, — сказал он.

Рокот приближался. Я поднял бинокль, ту же опустил, бесполезно, темнота сплошная.

Потом заметил движение. Силуэт, чернее ночи, проступил на фоне далеких огней рефрижераторного склада за пустырем.

Грузовик. Большой, с цистерной на раме. Кабина это характерный профиль «Мэка» серии Р, бульдожий нос, высокая крыша.

На борту цистерны буквы, не различимые в темноте, но я знал, что это надпись «Агилера Хаулинг».

Грузовик остановился у края пустыря, метрах в пятидесяти от западного забора. Дизель продолжал работать, тихо, на холостых, но фары не включились.

Прошла минута. Две. Дверь кабины открылась, вышел человек. Темный силуэт, среднего роста, каска, рабочий комбинезон. В руках что-то длинное, гибкое, наверняка шланг.

Человек прошел к забору. Остановился у того места, где по ту сторону рабицы находилась горловина. Наклонился. Я услышал металлический скрежет, он сдвинул крышку люка.

Коул достал рацию. Нажал кнопку передачи, три коротких щелчка, условный сигнал для Остермана, дежурившего на дороге в полумиле к югу, на случай если грузовик попытается уехать.

Три щелчка в ответ. Остерман на месте.

Человек у забора возился с горловиной минут пять. Потом выпрямился, вернулся к грузовику и подсоединил шланг к вентилю на нижней части цистерны.

Протянул другой конец шланга к горловине, длины хватило, двухдюймовый армированный резиновый шланг, стандартный для перекачки жидкостей. Нагнулся к горловине снова.

И включил насос.

Низкий, ровный, вибрирующий гул заполнил ночь. Не громкий, но ощутимый, как сердцебиение большой машины.

Нефть пошла из подземной цистерны через шланг в автоцистерну «Мэка». Я видел, как шланг на земле чуть вздрогнул, натянулся, когда по нему пошла жидкость.

— Двадцать минут, — прошептал Коул. — По плану, три тысячи галлонов за двадцать минут.

— Берем после того, как он закончит. С полной цистерной.

— С поличным.

— Да.

Двадцать минут. Самые длинные двадцать минут в Хьюстоне.

Насос гудел. Шланг подрагивал. Человек в каске стоял у горловины, контролировал поток, иногда наклоняясь и проверяя соединение. Он делал это не первый раз, движения точные, уверенные, без суеты.

Через восемнадцать минут гул насоса изменился, тон стал выше. Пошел подсос воздуха, цистерна-накопитель почти пуста.

Человек выключил насос. Тишина вернулась, звенящая, оглушительная после монотонного гула.

Он отсоединил шланг от горловины, свернул, бросил в кузовной отсек за цистерной. Нагнулся к крышке люка, закрыл его и провернул.

Выпрямился. Вытер руки о штанины комбинезона.

Пошел к кабине.

— Сейчас, — сказал я.

Коул завел двигатель. «Форд» дернулся, фары вспыхнули, сразу четыре, ближний и дальний свет, галогенные. Луч ударил по пустырю, по грузовику, по человеку, застывшему на полшаге к кабине. Я нажал кнопку рации:

— Остерман, дорога перекрыта?

— Перекрыта. Стою поперек.

Коул вывернул «Форд» из-за кустов, по кочкам, гравию и строительному мусору, подвеска загрохотала, камень ударил в днище, и выехал на ровный участок пустыря. Я открыл дверь на ходу, выпрыгнул, когда машина остановилась в тридцати футах от грузовика.

«Смит-Вессон» из кобуры, в руке, ствол вниз. Коул очутился с другой стороны, «Кольт».45 в правой, фонарь «Мэглайт» в левой, луч на человеке.

— ФБР! Не двигаться! Руки вверх!

Человек стоял у дверцы кабины. Молодой, лет двадцати восьми, двадцати девяти.

Смуглый, черные волосы под желтой каской, лицо гладкое, без усов, с широкими скулами. Синий рабочий комбинезон, с нашивкой «Агилера Хаулинг» на нагрудном кармане.

Руки в нефти по локти, черные, блестящие в свете фонаря. На земле вокруг ботинок темные пятна, от нефти, капавшей со шланга. Тяжелый, густой запах сырой нефти ударил в ноздри.

Он посмотрел на меня, на Коула. на «Смит-Вессон» в моей руке. Потом оглянулся на грузовик за спиной, с тремя тысячами галлонов краденой нефти в цистерне.

Медленно поднял руки. Нефть потекла по предплечьям, с локтей, капли упали на гравий.

— Федеральное бюро расследований, — повторил я. — У меня ордер на арест и обыск транспортного средства. Ваше имя?

Тишина. Сверчки. Далекий гул хайвэя.

— Пабло Ромеро, — наконец сказал он.

Голос ровный, без дрожи. Акцент мексиканский, легкий, но заметный.

— Мистер Ромеро, вы задержаны по обвинению в хищении нефти с федерально лицензированного объекта, мошенничестве с документами и нарушении условий лицензии Комиссии по межштатной торговле. У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам судом.

Ромеро слушал. Лицо неподвижное, как маска. Нефть на руках блестела.

— Вы понимаете меня?

— Да.

Коул подошел к нему и надел наручники, запястья скользкие от нефти, стальные браслеты щелкнули с усилием. Ромеро не сопротивлялся. Стоял, руки за спиной, и смотрел прямо перед собой.

Я открыл дверь кабины «Мэка». Внутри стандартная кабина грузовика, виниловое сиденье, руль, приборная панель, пепельница с окурками, пустая банка «Кока-Колы» на полу, радио, настроенное на мексиканскую станцию.

На пассажирском сиденье бумажный пакет из продуктового магазина «Рэндоллс». Я открыл, внутри пачка долларовых купюр, перевязанная резинкой. На глаз тысячи две-три.

В бардачке накладная: «Вывоз промышленных отходов. Заказчик: Диккерт Р.» Знакомая подпись.

Я вытащил накладную двумя пальцами, за край, положил в прозрачный пластиковый пакет для улик. Опечатал.