Третий участник спора, христианин, говорит, что земное наслаждение представляет собой ступень к небесному. При этом райское блаженство христианин, отклоняясь от средневековых представлений о рае, изображает как принявшую более возвышенные формы чувственную радость, которую испытывают не только души, но и тела, воскрешенные вместе с душами. Центральная идея о наслаждении как благе, обогащаясь и приобретая истинно христианскую (но нетрадиционную!) окрашенность, сохраняется.
Итак, Валла создает философскую систему, в которой христианство сливается с видоизменившейся эпикурейской философией. Однако само христианство при этом тоже значительно трансформируется: природа, созданная богом, совершенна, свята, и, следуя ее законам, человек способен достичь истинного блага. Вместе с тем стоицизм тоже вносит свою лепту в это учение: мысль, что человек достигает добродетели только благодаря собственным усилиям, созвучна гуманизму. Так появляется новое философское учение, впитавшее в себя различные направления мысли предшествовавших эпох и вместе с тем отличное от них. Его возникновение было возможно лишь на сравнительно высокой стадии развития гуманизма. Наслаждение, счастье провозглашаются главной целью человеческой жизни. Они не сводятся только к физическим радостям: Валла говорит об «удовольствии души и тела», по наиболее яркие краски он находит при описании телесных благ. В своем учении Валла сумел выразить столь полно, как это не сделал до него ни один из ренессансных мыслителей, страстное стремление к радостям бытия, непосредственно чувственное отношение к миру людей этой эпохи, эпохи, когда для Италии было характерно, по словам Ф. Энгельса, «питавшееся новооткрытой греческой философией жизнерадостное свободомыслие»{273}. Уверенность в том, что подавляющее большинство людей не может не стремиться приносить радость другим (ибо это — благо для них самих), также зиждется на гуманистическом представлении о прирожденной доброте человека, его благородстве. Принцип пользы не оборачивается у Валлы эгоизмом.
Гуманист «фактически выводит бога за круг человеческой морали, сохраняя за ним функцию создателя благ, поэтому и любить бога следует не самого по себе, а как источник благ»{274}.
Валла оправдывает стремление людей к материальным благам, объявляя ого добродетельным. Исходя из иных предпосылок и следуя иным путем, чем Браччолини и другие гуманисты, Валла приходит к тому же выводу — обоснованию нравственной природы и полезности богатства.
Трактат Валлы, защищавший исконную тягу человека к земным радостям, получил широкую известность и явился еще одним, сокрушительным ударом по средневековой этике, аскетизму.
Лоренцо Валла, который, по словам Современников, «привык не щадить ничего», смело ниспровергал обветшавшие авторитеты. «Ты приписываешь мне утверждения философов? — заявляет Валла в сочинении «О свободе воли». — Будто я не отважусь им противоречить!»{275}. Он возмущается теми, для кого Аристотель является объектом слепого поклонения: «Стыдно подумать, что есть учителя, которые принуждают своих учеников никогда не противоречить Аристотелю»{276}. Валла подвергает научной критике сочинения «отцов церкви», средневековое каноническое право, труды Тита Ливия и пр.
Поистине историческое значение имело произведение Валлы «Рассуждения о подложности так называемой Дарственной грамоты Константина». Валла, воспользовавшись благоприятной обстановкой — войной его покровителя Альфонса Арагонского с папой, — смог посягнуть на этот сфабрикованный в VIII в. документ, с помощью которого папы на протяжении многих столетий обосновывали свои притязания на светскую власть над странами Запада.
Валла выступает во всеоружии исторической и филологической критики. Посредством убедительных рассуждений он доказывает, что император Константин (IV в.) не мог уступить папе Запад, так как этим он бы «лишил себя лучшей части своей империи», а папа не мог принять такой дар, поскольку ему принадлежит лишь духовная власть, и «ничто не может быть прибавлено к этой власти, к этому сану, к этому царству»{277}. Сам мотив, якобы побудивший Константина совершить дарение (исцеление папой Сильвестром императора от проказы), Валла называет «бесстыдной выдумкой». Он подвергает уничтожающей критике содержание грамоты, находя в ней «дикие нелепости» — грубые исторические ошибки и несообразности. Далее он переходит к анализу языка и стиля грамоты. «Ну а варварские обороты речи, разве не свидетельствуют они о том, что вздор этот сочинен не в век Константина, а в более поздний век?»{278} В конце памфлета Валла требует, чтобы папа отказался от претензий на светскую власть. Он говорит «о подлости и коварстве римских первосвященников, избравших себе судьей не закон, а войну»{279}.
Валла осознает всю смелость своего выступления. «Я дерзаю выступать против верховного первосвященника, который вооружен не одним лишь мирским мечом, как короли и князья, но мечом церковным»{280}. И в самом деле, антицерковные трактаты Валлы привели его в 1444 г. на суд неаполитанской инквизиции, и только заступничество примирившегося к этому времени с папой Альфонса избавило его от церковной кары.
Лоренцо Валла всегда был «в водовороте кипящей вокруг пего общественно-политической борьбы. Об этом свидетельствуют беспримерный диапазон его критики, его беспощадность, зрелость его метода, принцип свободы мысли как норма, т. е. восстание независимого ума против гнета всякого авторитета…»{281}.
Подлинным последователем Эпикура был менее известный в гуманистических кругах ученый Козимо Раймонди из Кремоны (умер в 1435 г.). Его трактат «Речь в защиту Эпикура против стоиков, академиков (т. е. последователей Платона) и перипатетиков» был написан, очевидно, раньше труда Валлы «О наслаждении». Прежде всего он обрушивается на «бешеных стоиков», учение которых было близко средневековому аскетизму. Раймонди решительно отстаивает единство души и тела и право человека на удовлетворение своих естественных устремлений. «Но если мы состоим из души и тела, почему стоики пренебрегают тем в человеческом счастье, что свойственно человеку…? И почему заботятся о душе и презирают тело, жилище души?» «Природа, — утверждает Раймонди, — создав человека, так усовершенствовала его во всех отношениях… что он кажется созданным исключительно для того, чтобы предаваться любому наслаждению и радости». И Раймонди описывает чувства, дарующие человеку разнообразные удовольствия, перечисляет множество вещей, предназначенных природой преимущественно для его наслаждения. Он приходит к выводу, что «наслаждение есть высшее благо и… ко всему следует стремиться ради него». Богатства, почести, власть — всего этого люди домогаются с той же целью. Но под наслаждением Раймонди подразумевает не только чувственные радости, Удовольствие доставляет и знание, полученное благодаря изучению наук, литературы и искусства. В то же время знание служит «вспомогательным средством для приобретения богатств, благодаря которым мы можем провести жизнь с наслаждением».
Раймонди не сводит наслаждение к пирам, зрелищам, распутству. Добродетель должна служить уздой, сдерживающей страсти; поэтому «для соблюдения его (Эпикура. — М. А.) наставлений и следования им добродетель совершенно необходима»{282}. Раймонди отвергает искаженное представление об эпикуреизме как учении, низводившем людей до уровня животных (а именно в таком виде изображали это учение в средние века теологи и церковные проповедники).
* * *
Воплощением гуманистического идеала всесторонне развитого человека представлялся современникам Леон Баттиста Альберти (1404–1472). Он был математиком, философом, архитектором, теоретиком искусства, музыкантом, поэтом, живописцем. Альберти написал первую грамматику итальянского языка. Его карта Рима способствовала разработке принципов современной картографии. Трактат Альберти о шифрах представлял собой первый научный труд по криптографии (тайнописи). Его комедию «Филодокс», которую Альберти выдал сначала за древнеримскую, приписав ее продуманному им Лепиду, современники сочли античным подлинником. В трактате «Десять книг о зодчестве» Альберти обобщил опыт античного наследия и лучших архитекторов своего времени, провозгласив основой архитектуры «чудесное равенство пропорций»{283}. Поэт Полициано писал о нем: «Так изучил он следы древности, что постиг и представил воочию всю суть зодчества древних, и при этом придумал по только машины, механизмы и многие автоматы, но и удивительные формы зданий»{284}. Сам Альберти говорит: «Не было нигде ни одного хоть сколько-нибудь прославленного произведения древних, в котором я не стал бы тотчас доискиваться, нельзя ли чему научиться»{285}.
